– Ты что, посоветовал бы ей завоевать Отардат и спокойно на это смотрел? Так, что ли?
– А при чём тут мой совет? Разве кто-то его у меня спрашивал? Просто понятно, что у герцогини нет выбора.
– До чего договорился!
– Нас не касаются споры высших представителей знати между собой, – вмешался я, и все как-то сразу утихомирились, хотя мгновением раньше бурлили и пыхтели. – Нам надо держать замок. Всё ли у нас готово?
– Да, командир. Осаду должны выдержать, остальное зависит от интенсивности штурма.
– Какова вероятность, что мы окажемся на линии основного удара?
– Не очень велика, – поразмыслив, ответил Эберхарт. – Венцения раньше защищала Восточный Отардат от Западного. Была ещё одна крепость, Виния, она располагалась севернее и давным-давно лежит в руинах. Потом области объединились под властью одного господина, и наш замок стал играть второстепенную роль. Нас слишком просто обойти.
– Ну и хорошо. Чем меньше к нам внимания, тем больше крови мы им попортим. Если придётся.
Больше достоверные сведения до Венцении не добирались, только слухи, которые приносили беженцы. А что они могли рассказать? Вроде бы, говорили, что в такой-то день от новой луны враги были там-то, и они, конечно, резали всех без разбора, женщинам вспарывали животы, а детей подбрасывали и ловили на пики. И никого не интересовало, правда это или ложь. Враг близко, и он, конечно, жесток. Иначе и не бывает.
Побежали люди и из ближайших к Венцении посёлков. Я велел своим солдатам следить за порядком и пресекать мародёрство, каждое утро отряжал два-три маленьких мобильных отряда для этой цели. Эберхарт искренне удивился такому шагу – зачем, мол? Он предложил предоставить сельчанам самим разбираться между собой и ворчал: ещё нам тратить силы на охрану чужого имущества, разве мало других проблем?! Однако одного моего сосредоточённого взгляда хватило, чтоб помощник засомневался и умолк. Нет, объявил я, мы будем тратить силы на охрану чужих прав, потому что на вверенных мне территориях будет царить порядок, пока это в моих силах. Только так и должно быть.
И усилия быстро дали результат. Мне казалось, я имею дело с детьми, а не со взрослыми людьми. Да, как капризные избалованные подростки, обыватели предпочитали хитрить и отлынивать, везде норовили выкроить себе послабление, и если могли увильнуть от исполнения работы или правила, даже придуманного им же во благо, обязательно делали это. Да, на своих делянках они трудились (и то не все, а если надеялись урвать чужую помощь продуктами, запросто могли забросить поля и завалиться с пивом на сеновале), как дети усердствуют с любимыми игрушками, но их интересовала только сиюминутная выгода. Общественные же работы, дай им волю, игнорировались бы поголовно, и посёлок утопал бы в грязи без хороших дорог и вяз в мусоре.
Однако жёстко и уверенно оглашённый порядок, приказ, распоряжение, за исполнением которого скрупулёзно следят и карают малейшее от него отступление, исполняли без возражений, даже с готовностью, отчасти с восторгом. Сильная воля вышестоящего воспринималась ими как безусловное благо, сильному они доверялись всецело. Иной раз мне казалось, что если я твёрдо прикажу перевезти все дома и постройки с этого холма на соседний, то впрягутся и перевезут.
И это было мне странно. До дрожи странно. Я ведь и сам воспринимал себя как новичка в этом мире, великовозрастного ребёнка. Но я-то другой – а они почему такие?
Тогда мне ещё не пришло в голову, что именно жёсткость и обязательность всяких запретов и предписаний отучает много и тяжко трудящегося человека от инициативы. И что моё отличие от сельчан мне скорее кажется, чем есть на самом деле – ведь сейчас мы с ними не были равны по положению, возможностям и обязанностям. Мы занимаем разное положение и потому смотрим на ситуацию с разных позиций – вот и всё различие.
С любом случае, с того момента, как я жёстко взял ситуацию в свои руки, идея ограбить сбежавших соседей как-то разом испарилась из всех голов. Взять чужое? Да что вы! В жизни ничего подобного не приходило в голову!