Теперь, оценивая дальнейшие свои усилия по удержанию крепости, я начал понимать, что даже то скудное магическое образование, которое мне удалось получить всеми правдами и неправдами, чрезвычайно однобоко. Да, защищаться я научен и могу защитить, по крайней мере, часть своих людей. А вот нападать, атаковать… Этого я почти не умею. Но что сейчас, собственно, требуется от меня, кроме обороны? Да ничего, пожалуй. Хорошо бы, конечно, раздолбать к чертям мостик, но, похоже, это не главное.
С тараном противник упорствовал три дня, пока не осознал, что толку не будет. Таран убрали, зато начали насыпать дорогу через разливанное море грязи. И мост охраняли с настоящим фанатизмом – не высунешься. Понятно, что надеются заволочь к воротам какую-то более солидную конструкцию, чем прежняя. Я задумался, прикидывая, как поступить, чтоб сделать чародейскую защитную систему ещё крепче, заодно задумался о других аспектах обороны. Время у меня есть – что-то очень уж медленно они работают.
Я обдумывал предстоящие бои и так, и эдак; иногда бестолковость моих попыток вызывала в сердце глухой тесный гнев, а куда его, если по-честному, направлять? Только на себя самого. Но это идея плохая. Однажды пришло в голову, что, если знания дремлют где-то внутри, то надо просто дать им выход, а для этого нужно успокоиться. Попробовал не торопить себя и не дёргать, не требовать немедленных результатов. Просто подождать их. Дать себе короткий отдых от поиска идей и позволить им самим прийти к себе.
Так что я плюнул на труды и пошёл пообедать вместе со своими людьми. Я часто обедал с ними, потому что для экономии времени и дров пища готовилась только два раза за сутки и на всех сразу. Конечно, моя девица могла бы сготовить мне что-нибудь вкусное в неурочное время (тем более, что в замке пока оставались куры-несушки и одна молочная корова, то есть разнообразие было), но я редко-редко просил её об этом. Предпочитал питаться одновременно со всеми.
При этом едва ли сотую долю внимания отдавал окружающим – обычно раздумывал о своих делах, ел бесчувственно, и так же бесчувственно смотрел сквозь людей. Но сегодня, насильно отвлёкшись от мыслей о магии, от внутренних поисков ответа на неясно сформулированные вопросы, стал рассматривать лица солдат.
Здесь, конечно, сидели самые разные люди. Кто-то ел жадно, кто-то изнеможённо, кто-то равнодушно – тоже от усталости, должно быть. Здесь были пожилые мужчины с косматыми бородами и обветренными до деревянности лицами. Были юнцы, похожие больше на мальчишек, чем на настоящих солдат. Большинство же пребывало в том самом возрасте максимального расцвета, когда человек уже хорошо знает, чего желает от жизни, но ещё не начал задумываться о безусловно предопределённом финале. Эти ребята вряд ли задумывались о перспективах войны, о том, что будет после неё и чем грозит им владычество истинников. Они просто жили и просто воевали, потому что такова их профессия, привычная линия жизни.
Я смотрел на них и как-то невольно задумался, что многие уже судьбой приговорены к смерти – не может ведь быть так, чтоб выжили все без исключения. Кто-то из них уже несёт на себе печать скорой гибели, но не догадывается об этом. Никто не догадывается. При мысли об этом меня почему-то охватило странное чувство – сожаление, даже сострадание к ним, столь беззаботным и бесчувственным на пороге события, которого, по слухам, люди боятся больше всего на свете. И, так её боясь, ровным счётом ничего не способны сделать, чтоб отодвинуть угрозу от себя или хотя бы сделать вероятность меньше – убраться прочь от вражеских мечей. Их судьба уже не в их руках, они могут лишь покориться ей.
Мысль о возможной скорой кончине любого из соседей по столу почему-то взволновала меня намного больше, чем соображения о собственной. Может быть, конечно, и мой срок придёт в ближайшие дни, обратного никто не может утверждать. Но с близостью своей смерти я давно уже смирился. Я даже успел заглянуть ей в глаза – это оказалось не так уж и страшно. Мне тоже суждено погибнуть рано или поздно, и в этом нет трагедии. Я ведь и теперь живу как бы взаймы.
Новое для меня ощущение увлекло, затянуло. Раньше просто не приходило в голову, что можно беспокоиться о чужой судьбе или, сопереживая, обдумывать, что может чувствовать другой человек, мне совершенно посторонний.
Или не посторонний? Здесь, в этом замке, временно отрезанном от большого мира, прямо как крохотный остров посреди моря, мы вынужденно стали чем-то вроде большой семьи. Люди всё разные, и в иной ситуации вряд ли что-то могло бы их объединить. Но сейчас выбирать не приходилось, в единое целое объединились мужчины самых разных жизненных воззрений, интересов, привычек, нрава. Каждому приходилось смирять себя, чтоб не влипать в конфликт за конфликтом, и это вынужденное миролюбие делало обстановку в Венцении действительно отчасти семейственной. И потому даже во мне, чересчур равнодушном и далёком от привычной всем остальным жизни, порождало необычную заботу и сочувствие.