В конце концов, всё это – мои люди, я за них в ответе, как за их существование и успех, так и за душевное равновесие. Мне по самым прозаическим причинам, вполне расчётливо небезразлична их жизнь – так, собственно, и должно быть у нормального командира, не одному ж мне воевать за весь гарнизон! То есть, солдат надо беречь, чтоб было кем командовать. А где расчёт, там постепенно подоспевают и искренние чувства.
Поэтому я решил, что поступаю и чувствую правильно, и успокоился. Хорошо было бы научиться воспринимать жизнь правильно, как это делают все нормальные люди, снова стать обычным человеком, но… Но раз пока у меня нет времени на вдумчивое постижение того, как следует жить человеку, придётся действовать, как получается.
Ночью, в полудрёме, расслабленной и тягучей, как затянувшаяся болезненная лихорадка, я внезапно понял, как именно надо сворачивать основу для настоящей защитной системы и как развернуть её на всю башню, а может и на целую стену, если повезёт. Вскочил, кинулся к столу, дрожащими руками затепливая свечу, боясь позабыть самое главное, самое основное, пока успею записать. На испуганное женское: «Что случилось, господи сохрани?!» не отреагировал вовсе – могла б уже привыкнуть.
Пока я дописывал, она подошла сзади, накинула мне на плечи плащ – в комнате было холодно, от каменного пола тянуло ледяным до ломоты в ступнях, даже шкура под ногами помогала мало. Заботливое сдержанное прикосновение моей подруги, в котором было больше обстоятельно-материнского, чем кокетливого, дамского, поразило меня почти так же сильно, как и внезапно осенившее решение давней чародейской задачки. В её трогательном внимании тоже было что-то крепко забытое, но когда-то очень дорогое сердцу. Может, действительно воспоминания о матери? Или о невесте?
– Иди спать, – очень мягко, как только мог, сказал я ей. – Я должен сперва всё закончить.
– День для работы, ночь для сна. – Она зевнула. – Простудишься. Можно хоть чуни тебе принесу?
– Иди отдыхай.
Свеча больше слепила, чем освещала, писал я почти вслепую, но именно благодаря этому усилию представить всё придуманное в упорядоченной форме и изложить письменно сумел допонять недопонятое и банально запомнить самое главное. Проснувшись утром от окрика Эберхарта: «Опять идут, командир. Начинается», первым делом кинулся к столу: бегло проглядел вчерашние записи. Мда, маловразумительно. Куда мутнее, чем то, что отложилось в голове.
Моя девица уже ждала над аккуратно сложенной одеждой и боевым снаряжением с тарелкой яичницы в руках.
– Скушай, – жалобно протянула она.
– Потом, родная.
– Это, может быть, последняя яичница в этом году. – И посмотрела на ароматно па́рящее угощение с таким страданием, что моё сердце не выдержало. Я стоя откромсал и затолкал в рот пару больших кусков, а остаток протянул ей.
– Доешь. – И продолжил поспешно собираться.
Действительно, кстати, вкусно!
Противник потихоньку подтягивался, но на приступ не спешил. Даже как-то странно. Потом из общего строя вперёд выдвинулись несколько человек. Косясь на меня, лучники аккуратно взяли их на прицел, но тетивы пока не тянули, ждали приказа. Да и то сказать – «гости» демонстративно, напоказ отдали оружие товарищам и пошли к воротам медленно, осторожно, демонстрируя явное желание вести переговоры.
– Как думаешь, что скажут? – проговорил я сквозь зубы.
– Предложат сдаться, понятное дело, – покладисто отозвался Эберхарт. – Тут важно послушать, в каких выражениях предложат и что скажут ещё.
– Как понимаю, офицеров среди них нет.
– Ага. Всё мелкая сошка. Офицеры, видимо, не рискуют вставать прямо под наши стрелы. А значит, вряд ли будет сказано что-то важное.
– Эй, там! – крикнул снизу обладатель довольно-таки зычного, звучного голоса. – Сдавайтесь! Чего вам упорствовать, если главная крепость Отардата уже пала, и ваш граф сдался. Он в плену. Открывайте ворота, складывайте оружие.