Кайры согласились.
— Этим и займемся. Капитан, отправьте людей искать следы. Установив направление, доложите мне.
Воины отправились выполнять приказ с видимым облегчением, получив повод удалиться от мертвого тела. Имперский наблюдатель подошел к Эрвину, испуганный и злой одновременно.
— Молодой человек, это что же вы надумали? Вы собираетесь рыскать здесь и искать то, что убило этого типа? А если с нами случится то же самое — такое не пришло вам в голову?
Эрвин дотронулся двумя пальцами до эфеса и спросил:
— Барон, вас когда-нибудь били мечом? Повернув плашмя, его можно использовать как стальную дубинку. На теле останутся чудесные фиолетовые пятна, а приятнейшие воспоминания послужат довеском.
— К чему вы ведете, молодой че…
— К тому, барон, что если еще раз назовете меня молодым человеком, то не сможете ни ходить, ни сидеть, ни лежать без боли.
— Вы не посмеете! Я — наблюдатель от Короны! Я сообщу…
Эрвин выдвинул клинок из ножен на пару дюймов, сталь тихо скрипнула. Филипп глянул по сторонам, вздрогнул и затих. Похоже, он лишь теперь осознал свое положение: вокруг три десятка воинов, верных Ориджинам. Если Эрвин выполнит угрозу, никто и не пошевелится, чтобы защитить барона. Но вот если Филипп рискнет поднять оружие в свою защиту, то мгновенно лишится шпаги, а заодно и руки.
— Уберитесь с глаз моих, — бросил лорд, и Филипп исчез за спинами людей.
Вскоре воины нашли следы, ведущие от мертвого тела в двух направлениях. Цепочка, уходящая на северо-запад, привела к заливу Реки и потерялась в воде. Другая цепь следов уводила на юго-восток, вглубь леса. Вполне возможно, там и обнаружится лагерь таинственных людей, один из которых умер под ясенем и превратился в иссушенный костяк.
По приказу Эрвина отряд двинулся на юго-восток.
Они шли сквозь чащу неторопливым шагом, давая разведчикам время выискивать следы.
— Милорд, вы не боитесь? — тихо спросил Луис, подъехав на своем ослике поближе к Эрвину. — Похоже, мертвец перепугал всех, кроме вас.
— Знаете, когда раз десять посмотришь, как мастер в анатомичке разделывает труп, будто свиную тушу, вытаскивает органы, раскладывает их по чашам, а затем спиливает макушку и вынимает мозг — на одиннадцатый раз тебе уже попросту лень испытывать страх.
— Вы изучали медицину?
— Конечно, нет! Политику, историю и стратегию. Но всем студентам разрешалось посещать анатомический театр, и мне было любопытно.
Эрвин слукавил. Любопытство лишь отчасти было причиной. Главным образом он изучал трупы именно для того, чтобы избавиться от страха перед смертью. С этой же целью наблюдал и публичные казни на Площади Праотцов в Фаунтерре — повешение грабителей, колесование женоубийц. Он рассуждал так: если знаешь врага очень хорошо, понимаешь его мысли, угадываешь планы, помнишь, какими войсками он располагает, — ты будешь страшиться его меньше, чем врага неведомого.
— Любопытно? Как это странно, милорд, — любопытствовать о смерти. По мне, век бы ее не видеть!
— Смерть — обыденная штука, Луис, особенно — на Севере. Если вы не интересуетесь смертью, то на Севере будете мучиться от скуки.
— Милорд, простите за такой вопрос… Вы чего-нибудь боитесь? Наверное, ничего на свете, правда?
Чего я боюсь? Эрвин усмехнулся. Да, практически, всего! Старости, червей, нищеты, скрипа карандаша, простуды. Боюсь показаться глупым или смешным, сойти с ума, сделаться калекой, остаться бесславным и безвестным… Смерти, правда, не боюсь, но это — редкое исключение.
— Благородный человек страшится лишь одного — утратить достоинство, — ответил Эрвин словами отца. — А вы?
— Простите, милорд?
— Чего боитесь вы, раз уж о том зашло?
Разведчики замешкались, обнаружив следы очага. Осмотрели поляну — ничего примечательного на ней не нашлось, кроме кострища по центру. Около золы валялись заячьи кости и высохшие яблочные огрызки. Видимо, спутники мертвеца останавливались здесь на обед. Случилось это до гибели несчастного или после — понять было невозможно.
Заново найдя следы, отряд двинулся дальше, теперь забирая на восток.
— Так что же, Луис, поведаете о своем самом большом страхе? — продолжил беседу Эрвин.
Он ожидал, что механик назовет смерть любимой. Но тот подумал, потер подбородок и сказал:
— Понимаете, милорд… я-то не смельчак и не герой, я много чего боюсь… Но если так подумать, то страшнее всего — несвобода.
— Имеете в виду темницу?