— Рыцарь победил его?
— Ну, можно и так сказать… Рыцарь проткнул кайру печенку, но тот, невзирая на боль, изловчился, рубанул в ответ и отхватил рыцарю руку повыше локтя. Герцог поглядел на раненого героя, истекающего кровью, поразмыслил, стоит ли спасать чужака, в итоге смилостивился и позвал лекарей. Еще месяц пролежал наш рыцарь в госпитале, наконец, очухался, взял красно-черный плащ и отправился в Блэкмор. Разыскал любимую, встретил спустя три года разлуки, а она ему рассмеялась в лицо: ты что, со Звезды свалился? Я уж замужем давно! А была бы и свободна, так нужен ли ты мне теперь, однорукий?..
Джоакин вздохнул и покачал головой. Похоже, он примерил на себя шкуру отверженного рыцаря, переполнился горечью и досадой.
— Да, бывает… — сказал молодой воин и надолго задумался.
Потом спросил:
— Хозяин, вы говорили, этот герой был лишь рыцарем, но его сын стал бароном. Как так вышло?
— Ну… — Хармон пожал плечами. — Во время своих военных мытарств рыцарь неплохую славу заслужил, да и золотишком трофейным разжился. Опять же, звание кайра тоже немалого стоит. Словом, нашлись охотники с ним породниться. Один из альмерских баронов отдал за него свою дочь-наследницу. Вот так рыцарь и заработал лордский титул для сына. Но только это не имеет отношения к делу: любил-то он леди Блэкмор, а она его оставила с носом.
— Но, получается, — отметил Джоакин, — леди вдохновила его на подвиги. Благодаря ей он сделался кайром и бароном.
— Ага, и еще потерял руку. И сердце она ему разбила, как пустой горшок.
Джоакин не ответил и погрузился в раздумья. Тем и кончился разговор.
На второй день пути от Солтауна Хармон обнаружил, что ожидает прибытия к новому покупателю примерно с тем чувством, с каким ждут расставания с любимым человеком. Дело шло к вечеру, солнце порозовело, скатилось к горизонту, и Хармон подумал тоскливо: второй день кончается, остается пять. Тут же и сказал себе: так и хорошо, что всего пять! Спустя пять дней я стану богачом! Радоваться нужно.
Однако, радоваться не получалось.
С трудом дождавшись привала, Хармон Паула велел свите не беспокоить его, опустил завесы в своей половине фургона и извлек из тайника Предмет. Волна благоговейного трепета, уже привычная, захлестнула его. Творение Бога-Ювелира казалось краше при каждой новой встрече. Сфера была еще чудеснее, чем в Солтауне: возможно, от того, что Хармон сжимал ее в руках при свете дня, укрытый ненадежной холщовой преградой, из-за которой шумели людские голоса. Он остался наедине со своей тайной, и тайна была в этот миг особенно хрупкой, горячей и греховно сладостной.
Хармон крутанул внутреннее кольцо. Оно пропало из виду, став вихрем из дрожащих бликов, и в сердце у Хармона защемило. Внезапно он подумал: а что, если все дело — в десятине? Может быть, печаль возникает от того, что мне достанется лишь десятая доля цены, а девять долей придется вернуть графу? А вот если бы…
На половине мысли он резко оборвал самого себя. Ты, Хармон, не думай эту мысль дальше. Ты, дорогой, прогони ее из башки сию же секунду и никогда не впускай обратно!
Однако он продолжал думать ночью, и следующим днем, и следующим. Ведь это не план и даже не мечта, а простая фантазия. В ней нет греха, верно? Он же не думает о том, чтобы украсть выручку за Предмет. Он лишь воображает: любопытно, что делал бы некий торговец, попади ему в руки сорок тысяч эфесов? Чистый вымысел, не более того!
За десять тысяч можно было бы купить замок, еще за десять — изрядный кусок земли. Сделаться лордом. Нанять воинов, слуг. Жить на оброк с крестьян, время тратить на охоты и пьянство… Неа, не улыбается ему такое будущее. Хочется жить в городе, а не в каменном склепе среди поля; управлять землями хлопотно, содержать замок с гарнизоном — дорого. Да к тому же, всякий лорд имеет сюзерена и обязан ему служить на ратном поле… а какой из Хармона Паулы воин?