Особенно много было кадетов. И неудивительно: одних военных академий в Кенигсберге имелось четыре штуки.
Их питомцы - коротко стриженные, молодые и нескладные - в свободное от учебы время слонялись по городу, дружно гоготали в пивных и пытались знакомиться со всем, что шевелится.
Однажды утром к Тане Ланиной, совершавшей экскурсию по Ботаническому саду, подошел робкий юноша и, зачем-то козырнув, спросил: "Сколько времени?" Когда он, получив точный ответ, осведомился: "А свободного?", Таня дала себе зарок никогда не знакомиться с военными. Робкий юноша был пятым по счету кадетом, справившимся у нее о времени в то утро.
"Слишком уж они энергичные и настырные. А на уме - одни пошлости. Фантазии нет. Никакой", - думала Таня и, высоко задрав нос, проходила мимо очередной компании в форме.
Но главное (впрочем, об этом Таня не говорила никому, кроме Тамилы), она совершенно не представляла себе отношений с человеком, который поступил в учебное заведение, основной наукой в котором является наука убивать. Людей ли, чужаков ли - не важно.
В общем, в Кенигсберге Таня сделалась убежденной пацифисткой.
Что было достаточно оригинально, ведь редкий газетный заголовок в те дни обходился без слова "война". В том году речь шла о возможной оккупации Большого Мурома, который заявил о своем окончательном выходе из Объединенных Наций и ликвидации иностранных баз на своей территории. Базы принадлежали российскому флоту, имели фундаментальное стратегическое значение и обошлись державе в неприлично огромную даже по военно-космическим меркам сумму.
Но пушки все-таки промолчали. Совет Директоров смог добиться от Правильного Веча приемлемых уступок при помощи одного из лучших дипломатов своего времени адмирала Тылтыня - к слову, уроженца Мурома.
Но привкус, сталистый привкус страшной и нелепой войны, в которой убивать друг друга будут люди, собратья по Великорасе, остался.
Прошло полгода. Таня сдала первую сессию без троек и наконец-то почувствовала себя полноценной студенткой.
Окончание семестра они с Тамилой отметили в ресторане "Категорический императив" (само собой, на Тамилины деньги).
Они пили низкокалорийное пиво, закусывали сухариками, облеченными в горячий сыр, лакомились фруктовыми салатами и говорили "за жизнь".
Тамила, со времени поступления успевшая сменить занудного трудоголика Вениамина на своего одногруппника Анатолия ("Он просто бог танца! Как Нижинский!"), щебетала соловьем.
Не обходилось и без философских обобщений:
- Хотя все мужики сволочи, мой Анатоль совсем не такой. Он любит только меня. И, представь себе, мы еще ни разу не целовались! Ни разу! Ты только подумай - какой адский термояд!
Наворачивая салат с голубыми креветками из пресного океана планеты Мекана, Таня методично кивала подруге. Мол, гипер, гипертермояд.
Тамила каждый раз влюблялась "раз и навсегда".
Каждый раз говорила: "У нас с ним, по-моему, серьезно". Но не проходило и двух месяцев, как серьезность куда-то улетучивалась.
С Анатолем получилось так же. Впрочем, на этот раз не по вине Тамилы. Довольно скоро выяснилось, что к Тамиле Анатоля влечет "как к человеку, а не как к женщине".
И что куда более его влечет к Эстебану Пинкола-Мартинесу, жгучему брюнету-испанцу, учившемуся на том же курсе по программе обмена творческой молодежью.
Что ж, среди людей балета такое случается сплошь и рядом...
Восьмое марта Тамила и Таня отмечали в обществе бутылки молдавского вермута "Кувшин Овидия".
Томная, воздушная Тамила рыдала у Тани на груди, и все было как раньше (Люба улетела на праздники в Ялту со своим парнем, кадетом-подводником).
А Таня, вдыхая нежный запах свежей мимозы, изрядную охапку которой преподнесла ей Тамила, размышляла над невеселыми своими обстоятельствами.
Например, над тем, что с Международным женским днем ее поздравили только двое мужчин - папа и Кирюха. Ну, если посчитать еще официальные поздравления куратора их группы профессора Шаровцева... Тогда - трое мужчин.
И в Оперный театр ей пойти не с кем. Не говоря уже о Ялте...
Наконец, пожелай она посетовать, как Тамила, на то, что все мужики сволочи, даже посетовать как следует у нее не получится! Потому что "мужиков" она совсем не знает - ни сволочей, ни херувимов.
Не считать же папу и Кирюху, в самом-то деле?
В школе у Тани не было романов - нежные объятия с мафлингами не в счет.
Но ведь и в университете она тоже ни с кем не познакомилась! А как же молодость, которая пройдет? А как же одинокая старость?
Вдруг она и есть тот самый "синий чулок", превращением в которого пугают всех способных к наукам девочек? Вдруг Люба права и просто нельзя быть такой гордячкой? А может быть, у нее что-то не в порядке с сексуальной ориентацией? Может быть, она... лесбиянка? И Тамила нравится ей не как подруга, а как... женщина! Вот нравится же Анатолю Родригес или как его там, Мартинес?
"Да, с личной жизнью нужно что-то решать..."
С такими мыслями Таня встретила свое восемнадцатилетие.
Поэт Воздвиженский вновь появился в Таниной жизни, когда она сдавала третью по счету сессию.
К четвертому экзамену ее гардероб - сплошь состоявший из джинсов с водолазками - насквозь пропылился библиотекой. В их с Любой общей комнате стоял запах трудового пота, такой отчетливый, что даже аромат новогодней елки, подмигивающей гирляндами с подоконника, восторжествовать над ним был не в состоянии.
Впрочем, чему удивляться?
Таня поставила перед собой цель сдать сессию на отлично. И со свойственным себе фанатизмом этой цели добивалась.
После двух экзаменов и без того щуплая Таня похудела на четыре килограмма. Темные корни волос отросли на неприличную длину в три сантиметра. Это было чересчур - не только по придирчивым Тамилиным меркам, но и по снисходительным Таниным. Но где взять время на возню с этим вонючим "Бельком"?
Однажды вечером сердобольная Люба не выдержала.
- Слушай, ну сколько можно зубачить? - спросила она. - От работы кони дохнут. Не в курсе, что ли?