Под тщательно выполненной шапкой - Покрас рисовал карандашами, позаимствованными в культблоке (красок там, увы, не нашлось) - помещались материалы, написанные Мухаревым.
Когда я как следует рассмотрел нижний правый угол, у меня дыханье сперло. Потому что там, записанный округлым мухаревским почерком, располагался рассказ о приключениях лейтенанта Пушкина на борту яхты "Яуза". Причем с картинками! С самыми настоящими! Числом две.
На первой я, нарисованный вполоборота к зрителю, объясняю стратегическую обстановку двум носатым балеринам (их груди, хотя и скрытые корсетами платьев, были проработаны с особым тщанием - чувствовалось, художника интересовала "фактура"), а на заднем плане маячат два окарикатуренных клона-автоматчика со зверскими лицами. Их головы и шеи практически одинаковой ширины.
На второй картинке я, вполне узнаваемый я, держу под прицелом вражеского офицера женского пола (видимо, Риши).
Риши в исполнении лейтенанта Покраса, конечно, на себя была нисколько не похожа - невысокая, быковидная, с черными широкими бровями, сросшимися в одну сплошную мохнатую ленту, непригожая и хмурая, в общем - само воплощение всего отталкивающего, что может быть в конкордианских демах. Но я был готов простить Покрасу эту художественную вольность. Откуда ему знать, что женщины-офицеры Конкордии бывают хрупкими, чувствительными и ранимыми? Да и нужно ли ему знать такие вещи, ведь этих женщин, как и мужчин, ему еще, возможно, придется убивать?
Материал Мухарева - о герое Пушкине - был написан по мотивам моих вечерних рассказов. Стиль изложения слегка прихрамывал - даже мой полуграмотный кадетский глаз легко находил ошибки. Взять хотя бы последние фразы репортажа: "Догорало пламя, в дверном проеме показались два штурмовых скафандра, это были клонские офицеры Даш и Марабхен". Но кому было дело до этого стиля на планете Глагол? Правильно, никому.
Ходеманн, Ревенко, Гладкий и еще кое-кто из наших эту историю уже слышали. Но остальные-то нет! В общем, я сразу приосанился. Приятно, черт возьми, стать героем литературы!
Имелись в нашей газете и злободневные стихи.
Стихи были вписаны в комиксовый бабль-гам, заостренный кончик которого упирался в губы молодцеватого парня в пилотке набекрень. Из-под пилотки на лоб героя спускался кудрявый чуб. В его правой руке дымила сигарета без фильтра. Вид у парня был, как и положено острословам, лихой и придурковатый. Озорно глядя на зрителя, парень как бы произносил:
Уверен генерал хосровский,
Что здесь ашвантом стану я.
Но сам я выучки московской
Не верю в сказки ниюя!
И до меня, как до жирафа,
Доходят мудрости слова.
Пусть лучше стану я собакой,
Чтоб мне молилися. Ав-ав!
Левая рука парня, в чертах лица которого можно было заметить сходство с самим лейтенантом Покрасом (видимо, несостоявшегося ашванта он рисовал с себя, стоя возле зеркала у входа в барак), была свернута в наглую фигу. Эту самую фигу он нам и показывал.
Впрочем, мы-то знали, что показывает он фигу вовсе не нам! А совсем-совсем другим людям - вроде хосровских генералов! Вот, дескать, господа хорошие, наш ответ на вашу программу нравственного просвещения! Просветились - мама, не горюй!
Парень в пилотке оккупировал центр стенгазеты - видимо, Покрас и Мухарев справедливо полагали стишок "ударным" номером. И не зря!
Как только текст был прочитан, грянул хохот. Да такой, что в бараке задребезжали стекла.
Про собаку - почитание которой было обязательным в религии Клона и рассуждениями о коей нам чуть ли не каждый день проедал плеши майор-воспитатель Кирдэр - вышло особенно смешно. Мы долго не могли угомониться.
- С сегодняшнего дня называйте меня Собакой Ав-Ав! - перегибаясь пополам от хохота, простонал Ревенко.
- А меня аш-ав-антом, - хихикнул Тихомиров.
- Гут! Гут! Дер абзац! - надрывался Ходеманн. Его разговорный русский был далек от эталонов, преподанных нам Кушниром и Баратынским, но, чтобы разбирать такие вирши, языковых познаний Ходеманна вполне хватало.
- Крепко сказано, м-мать! - гоготал Меркулов. - Надо будет переписать!
- Вот спросит меня завтра Кирдэр, почем фунт хфрастров на хосровском рынке или там, к примеру, как понимать такую-то белиберду из "Ясны", вторил Меркулову Лева-Осназ, - а я ему в ответ скажу, что "до меня, как до жирафа, доходят мудрости слова". Не сердитесь, ашвант Кирдэр, классик так сказал...
- ...великий русский поэт Мухарев!
- Га-га-га! - откликался барак.
Но самый оригинальный комментарий выдал лейтенант медицинской службы Айзек Хиггинс, единственный негр в нашем нетесном кругу. В российской армии он служил по контракту как специалист в редкой области - Хиггинс занимался конкордианскими отравляющими веществами замедленного действия. Хиггинс попал в плен в первом же бою, с русским у него тоже были "несколько пробльем"...
- Я фсье пониль, - серьезно сказал Айзек. - Не пониль один толька выраженье.
- ???
- Что такой "сказькини юя"? Что такое юя, ми хорошо знать. А кто есть такой товарищ Сказькин?
Но не только шуточки с прибауточками украшали нашу стенгазету. Про некролог Костадину Злочеву Мухарев с Покрасом тоже не забыли - он был помещен в уже готовую газету. Даже невооруженный глаз замечал следы торопливых исправлений, которые были вынуждены вносить ребята ради того, чтобы почтить память погибшего товарища.
И портрет Кости в черной рамке там тоже был.
Его Покрас рисовал по памяти. И, откровенно говоря, портрет многим грешил против истины. Не угадал Покрас ни с формой скул, ни с прической, ни с изгибом бровей. Оно и понятно, ведь в друзьях Покрас и Злочев не ходили, сталкивались нечасто, да и фотографий Злочева у Покраса не было - откуда? И все же главное Покрас передать смог: губы у Злочева на портрете были упрямо сомкнуты - точь-в-точь так делал Костя, когда над чем-то крепко задумывался. И взгляд на портрете был таким же, как у Кости в жизни, - цепким, ироничным.
Память Костадина Злочева мы почтили минутой молчания.
А потом пошли расспросы.
Покрас с Мухаревым рассказывали о маленьких радостях и больших трудностях, связанных с воплощением идеи стенгазеты в жизнь.
Точнее, рассказывал в основном речистый Мухарев, а Покрас - щекастый тихоня с одутловатым лицом, окончивший Одесскую Артиллерийскую Академию не по призванию, а по настоянию волевого папы-адмирала, - по большей части смущенно отмалчивался.