Есть в религии и такое небезызвестное направление как сатанизм. Я вовсе не собираюсь писать про их некрофилию и некромантию, честно скажу, что не в силах описать эти жуткие паталогоанатомические опыты, хотя наслышан о них в достатке. Приведу несколько примеров, которые не введут читателя в ступор – я просто опишу – бесстрастно и правдиво. Я не придумываю ни грамма – все примеры из жизни, а, кроме того, эти люди не переводятся, они среди нас и продолжают действовать.
Вкратце говоря, однажды два забойщика с мясокомбината, осоловев от крови, напились после тяжелого рабочего дня. Оба состояли в сатанинской секте. Поначалу дома убили, разделали и начали варить соседскую собаку, затем вышли в магазин за водкой, но по дороге им попался тоже пьяный бомж. Бомжу живому отрезали кисти рук и ступни ног, затем закидали пустыми коробками и подожгли. Люди шли мимо, и никто не обратил внимания на жестокое убийство. Мясники купили водяры и возвращались домой, когда заметили, что дымящаяся куча коробок еще шевелится. Тогда жертву выволокли на асфальт и добили несколькими ударами ножа в голову. И одного из этих психов признали нормальным! Он пошел на зону, неся не такой уж большой срок в девять лет. Находясь во Владимире, в гостях у отца, Алексей Барашков написал своей кровью письмо в любимую группу «Коррозия Металла», но не торопился его отправлять. «Голоса» посоветовали ему принести в жертву отца и написать письмо его кровью, что Леша и сделал. Выведенное каллиграфическим почерком письмо вошло в число улик преступления, а сам убийца вовсе потерял рассудок. У нас в отделении его ежедневно после обеда укладывали на вязки, а он истошно орал «а-а-а», «у-у-у-у», доводя до красного каления обитателей и персонал всех трех спецотделений.
Вообще убийцы попадаются и «жалостливые». Так Паша Сергеев всегда смотрит исподлобья, но считает себя добродушным человеком. Убивал Паша топором, но бил по голове жертвы не острием, а обухом. На вопрос, почему так, Паша хмурился и отвечал – «жалел». Жалел Паша до такой степени, что от бедной жертвы кусками летели осколки черепа, а мозги брызгали по стенам. Самого Пашу нашли на месте преступления объятым пьяным сном, с прилипшим к щеке обломком черепа.
Вы скажете – ну куда их выпускать, таких подонков и сильно ошибетесь. Многие из них совершают подобные преступления по болезни, а в здоровом состоянии и котенка не обидят. Правильно подобранное лечение и такой больной становится нормальным, трудоспособным членом общества, вспоминая болезнь и преступление, как страшный сон. Они, отойдя, действительно бывают ошарашены и сильно переживают за содеянное.
А, кроме того, наибольший процент обитателей дурдома составляют люди, совершившие незначительные преступления – украденная банка с вареньем или мешок комбикорма, подожженный стог сена и пьяные угрозы жене – вот истинное лицо спецотделения.
Время к осени и начали появляться первые «тубики». Заболел туберкулезом черный как негр башкир Зайнетдинов. Он и на воле страдал легочными заболеваниями, а спец доконал его. Сидит Зайнетдинов за оплеуху, отвешенную ухогорлоносу на приеме. После обнаружения у него палочек Коха го сразу же переводят в изолятор, в 11 палату и он с хмурым видом ожидает отправки в 16 туберкулезное отделение. Многие завидуют – сорвался на общий режим. Осень, вся в дождях и туманах проходит незаметно. Время тянется как резина, но я убиваю его чтением книг, общением и бесконечными «тусовками» по коридору.
Наступает зима, и, однажды ко мне подходит реабилитолог нашего отделения Лилия Альтаповна.
- Не хочешь поучаствовать в новогоднем вечере? Мне сказали у тебя хороший голос, может споешь что-нибудь?
Я соглашаюсь и иду за ней в ее кабинет. Работает она в кабинете, заставленном электрическими швейными машинками и железными станками для производства обивочных гвоздей. Здесь располагаются швейный и гвоздильный «цеха» отделения. Цеха – это громко сказано – четыре допотопных швейных машинки без иголок и три гвоздильных агрегата, два из которых выдают только брак.
Я осматриваюсь. На двух швейных машинах работают больные, которые по готовым раскройкам шьют больничные пижамы и рубахи, один разглаживает уже готовые пижамы допотопным утюгом. В углу, где расположены гвоздильные агрегаты тоже своим ходом нешатко - невалко идет работа. Двое надевают на гвозди шайбы, а третий, работая на единственном рабочем станке, опрессовывает их декоративными шляпками.
За этот свой труд больные даже получают деньги. За беспрерывную, каждодневную работу с 9 утра и до 4-5 вечера, с перерывом на обед, вы получите товара на 50, а если будете трудиться ударно, то и на 80 рублей в месяц! И это во времена, когда пачка более-менее приличных сигарет стоила 20 рублей, а какая-то баночка шпротов – 40! Можно купить на всю месячную зарплату палку дешевой соевой колбасы и «опрокинуть» ее грамм за 100-150 дешевого чая. Я уже нашел контакт со многими санитарками, и больные подходят ко мне с «товаром», чтобы я «сдал» его за чай. С этого я что-то имею и недостатка в чае больше не испытываю.
От одной машинки слышится треск. «Портной» с матьками встает и выходит – сломалась игла, а новую достать негде. Из-за крохотного кусочка металла человек надолго остается без работы.
Возле окна сидят двое и, тихо переговариваясь, орудуют ручными иглами. Они шьют шкатулки из открыток и отмытой рентгеновской пленки. Эти шкатулки, популярные в 60-е годы прошлого века шьют в психушках и поныне. Этот несложный «ширпотреб» имеет даже определенный сбыт – кое-кто из санитарок или медсестер берет шкатулку-другую за пачку чая. Вообще чай на спецу – самая твердая валюта, все цены высчитываются в нем. Евро и доллар отдыхают. Чай – вот местная ценность и кто имеет его в достатке, тот и заказывает музыку. Поняв это, я потому и связался с куплей-продажей товара. Это сильно облегчает мне жизнь, и будет облегчать ее в дальнейшем. Обладание чаем вызывает здесь такое же уважение и зависть, как обладание крупной суммой денег на воле.
Реабилитолог словно невзначай спрашивает, не умею ли я рисовать. Я устал от рисования в тюрьме, но, помня свою художественную школу, записанную в деле, и понимаю, что и здесь от меня не отвяжутся и мне придется поработать во славу искусства.
Нужно нарисовать плакат на ватмане формата А1 на новогоднюю тематику, и я быстро накидываю карандашом эскиз. Дед Мороз и Снегурочка как живые. Лилия Альтаповна удивляется и вручает мне коробку с красками, но я раскрашиваю ватман карандашами – краски – это пробел в моем художественном образовании.
Мой первый плакат проходит на ура, и я теперь буду заниматься рисованием постоянно. Вскоре слух разойдется, и вся художественно-оформительская работа в отделении ляжет на мои плечи, да и из других отделений время от времени мне будут приносить заказы. Я буду рисовать открытки, подписывать поздравления и мое благосостояние еще улучшится – за каждый плакат, кроме обеспечения карандашами, красками и гелевыми ручками мне давали пачку-другую чая и пару пачек сигарет, а, кроме того, мне доставляло удовольствие вечером или ночью уйти в столовую и рисовать в полном одиночестве. Эта работа дает мне большую практику и в дальнейшем, когда я выйду на свободу, она в трудные времена поможет мне с трудоустройством.
Нарисовав плакат и получив причитающееся, я тут же договариваюсь с Лилей о продаже палки колбасы и двух плиток шоколада. Чай она принесет завтра и передаст мне в обмен на продукты. Так я кроме всего прочего нахожу новую дорогу по добыче чая. Лиля в свою очередь уговаривает меня играть Деда Мороза на утреннике.