Вечером в отделении случаются сразу два происшествия. Малайка и Кашап бегут из форточки в 8 палате, бегут в лютый 35˚ мороз, бегут в одних носках. Обмороженных их привезут менты только глубокой ночью.
А у нас развлечение – в наблюдательной палате зачумил Мишолда (Ромка Мишаков). Он «сделал» из радиоприемника «рацию» и скачет с ней по койкам и подоконникам, крича в динамик радиоприемника:
- Вызываете двенадцатый отдел, срочно вызывайте двенадцатый отел! Я им все объясню!
Мы заходим впятером и с трудом укладываем «агента 007» на вязки. Он продолжает нести ахинею, пока не получает от медсестры по вене укол феназепама. После укола он успокаивается, и что-то шепча, засыпает. Мишолда катается по психушкам уже девять лет – побывал и в Казани и на Владивостокской, катается по жестокой, но и смехотворной статье. Будучи четырнадцатилетним парнишкой, он посадил в алюминиевую флягу свою собаку и сунул туда провода из розетки. Собака долго дергалась, выла и, наконец, умерла. Сосед-ветеринар, опешив от такого, подал заявление в милицию и Мишолду осудили по статье «жестокое обращение с животными» и закрыли на спецстационар, где у него и окончательно съехала крыша. Отсюда выхода ему уже нет – он регулярно болеет и бывает на вязках.
А в отделении царит предвкушение новогоднего праздника – самого главного праздника у зэков, как больных, так и здоровых.
Все палаты облеплены снежинками, натянуты нити с ватой, изображающие снег. На окнах тоже снежинки, кроме четырнадцатой, где Мишолда изобразил на стеклах акварельными красками невообразимых чудовищ, которые должны были изображать новогодних зайчиков, щенков и т.д.
В передачной накапливаются передачки – это все готовится к Новому Году, когда всю ночь будет работать телевизор, в палатах будет гореть свет, и никто не будет спать до утра. Это единственная ночь на спецу, когда нет почти никакого режима. Даже чай можно в эту ночь заварить, если постараться, конечно.
Я расхаживаю по палате и учу слова Деда Мороза, как в отделение залетают менты и охранники, заходит рассерженный Алексей Иванович. Повальный шмон по случаю побега. Все отделение выводят на коридор, а в палатах привычно работают менты. Перевернуто все, все, что накоплено на Новый 2003 год, все перекочевало в мешки к ментам – чай, сигареты, плитки шоколада. Больше этого ничего мы не увидим.
Алексей Иванович встал перед нами, и ведет гневную речь, из которой мы понимаем, что никакого праздника в этот раз не будет – побег серьезное нарушение и пострадает из-за него все отделение. Все гирлянды будут сорваны, звездочки отмыты – никакого праздничного настроения в этом Новом Году – в этот раз это будет обычный день. Бежит один – страдают все – этот принцип Чингисхана исповедовал и Алексей Иванович.
Три раза в месяц все отделение выстраивается в длинную очередь перед столиком, стоящим у сестринской. За столом медсестра с аппаратом для измерения давления и весами, стоявшими на полу – отделению замеряют давление и меряют вес. Все это делается для того, чтобы отлавливать больных, отказывающих питаться и теряющих вес, а также тех, кто уже перезаколот нейролептиками и давление у кого приближается к критическому. Но нам также известно, что смотрят и тех, у кого давление нормальное или высокое – это говорит врачам о том, что этот пациент чифирит. У выявленных по давлению чифиристов проверяют языки – черный язык это уже для врачей конкретное доказательство чифирения, поэтому на спецу чистят не только зубы, но и язык, чистят тщательно, перед зеркалом. Особенно трудно чистить корень языка – позывы к рвоте очень сильные. Медсестра меряет мне давление – 140/90!
- Чифиришь! – шепчет она мне и пишет в толстой тетради 110/70.
Новый 2003 год принес нам московскую комиссию, и даже некоторые послабления режима. Например, после комиссии с общих палат сняли железные двери. Моему другу Чулпану этот новый год принес выписку, а мне – новую работу.
Как я уже писал, на спецу лекарства выдаются в жидком виде и поэтому есть необходимость, чтобы кто-нибудь три раза в день, после раздачи лекарств, замачивал эти пузырьки в растворе хлорамина, а после тщательно отмывал их в проточной воде. Этим до меня несколько лет занимался Чулпан, теперь он передал эти обязанности мне.
Кроме мытья пузырьков я должен был стоять при раздаче таблеток с чайником и подливать воду больным в мензурки.
Работая в этом месте, я убил не двух, а сразу трех зайцев. Во-первых перезнакомился со всеми медсестрами, которые теперь перестали меня описывать за любые мелкие провинности, узнал все о тех таблетках, которые мы вынуждены принимать, и познакомился поближе с циклодолом – единственными кайфовыми колесами, которые есть на спецу. А кайфа в неволе немного. Многим приходится ограничиваться банальным онанизмом. И тут дело доходит до курьезов.
Тот самый Леша Барашков, который каждый день лежал на вязках, умудрялся на этих же вязках и подрочить. Он уставлялся на любого присутствующего человека, дотягивался кончиками пальцев до члена и самозабвенно онанировал. За то, что мог при этом уставится на любого, частенько получал тапочком по голове.
Олигофрен Кононов по кличке Конь жил, чтобы дрочить. Весь смысл его жизни заключался в том, чтобы набить живот и спрятаться в укромный уголок, впрочем, и не в укромный тоже. Часто он прятался прямо за санитаркой, разгадывающей сканворды и тихонько подрачивал. За это он раньше попадал на вязки, но потом на него махнули рукой и стали просто гонять. Дрочил Конь десятки раз в день и ночью прерывал сон на это любимое занятие. Маленький гигант большого секса окончил тем, что был оттрахан под своей же койкой другим олигофреном, расплатившимся с ним кусочком сала и пайкой хлеба.
Другого онаниста хватил паралич правой стороны, и он, лишившись правой рабочей руки, перешел на «работу» левой. Медсестры, видя его «упражнения» долго смеялись:
- Переходи снова на правую, тебе надо ее тренировать!
Тот прямо при них переходит на правую, но у него не получается, тогда он привычно продолжает левой. Онанизм на спецу неистребим, за него даже устали наказывать, наказывают только наглецов, дрочащих в полуметре от персонала.
Некто из олигофренов довел онанизм до перманентного, непрекращающегося оргазма. Он прорвал дырку в кармане трико, так, что туда пролазила рука, и, запустив руку в карман поглубже, самозабвенно онанировал. Онанировал он весь день, не прерываясь даже на время обхода. Финал был печален – от непрекращающейся мастурбации он натер член до такой степени, что пришлось отправить его в хирургию. После посещения хирурга онанизм у этого субъекта прекратился раз и навсегда.
Один больной убежал из отделения и бегал где-то по Старой Николаевке, пока не набрел на общеобразовательную школу. Молодая учительница вела урок в начальных классах. Увидев ее через окошко, дурачок вошел в школьный кабинет, подошел к изумленной учительнице, расстегнул ширинку и на глазах всех малышей самозабвенно начал заниматься онанизмом.
Такие больные не опасны – они никогда не идут на насильственные сексуальные действия, но постоянно нарушают общественную нравственность.
У нас секса нет. Вранье! Есть он и на спецу, и включает в себя все – от нормального секса до самых извращенных упражнений. Но он редок и доступен не каждому.
Для большинства больных основным сексуальным объектом служат педерасты, которых в психиатрии много. Есть и настоящие педерасты, есть и те которые «привыкли», есть и такие, которым не совестно зарабатывать проституцией на жизнь.
Один здоровенный детина, вернувшись домой, вызывал удивление у окружающих своим упитанным видом. Как же ему удалось сохраниться в местах лишения свободы? Он сам приоткрыл завесу над этой тайной – «в жопу дал - пайка хлеба» - незастенчиво отвечал бывший педераст.
- Юрка, покажи дупло! – смеется кто-то из заключенных. Маленький педерастенок Юрка снимает штаны, нагибается и раздвигает ягодицы. Этот – всегда готов в бой, только в «атаку» он пятится задом.