Некоторые вытягиваются на узких скамейках и спят «под колесами», некоторые бесцельно бродят по дворику. Честно сказать, радость от прогулки видна в основном на лицах олигофренов – остальным по большому счету начхать на этот пыльный прогульняк.
Во время прогулки отделение тщательно шмонается.
- Планета Железяка! Роботы! – кричит какой-то чумовой, напоминая этим, что ты вовсе не на воле, а продолжаешь оставаться в психушке.
Утренняя прогулка длится два с половиной, а послеобеденная полтора часа. После прогулки также пятерками больные входят в отделение, моют ноги в раковинах ванной. И расходятся по надоевшим палатам – хорошего понемножку.
После московской комиссии мертвенная тишина в отделении прекратилась – больным разрешили заказать из дома приемники на батарейках (так как розеток в отделении не предусмотрено) и вскоре в каждой палате появилось радио. В Уфе двенадцать FM каналов и, наверное, в отделении их слушали все одновременно. Особенно обрадовались лившейся из динамики музыке олигофрены – надо сказать, при своей болезни, они очень музыкальны, а возможно музыка – это единственное, что доступно их пониманию.
Приемники раздавали с поста в 8 00утра, а собирали в час дня, перед обедом. Этот промежуток времени проходил в отделении намного веселее и быстрее другого времени. Сам я слушал три канала – «HitFM», «Europe+» и «Maximum».
Ходьба с приемниками по отделению и нахождение с ними в курилке больным запрещалось – боялись, что раскрытой антенной попадут при ходьбе кому-нибудь в глаз.
Были настоящие радио-маньяки. Они целыми днями возились с приемниками, разбирали, собирали их, «настраивали» по их словам. Совершенно очевидно, что у таких хозяев приемники работали недолго.
Не беда – такие меломаны искали и находили у других больных новые приемники и покупали их за баснословно большое количество чая или сигарет, а то и отдавали по нескольку передач за приемник и не меньше за батареи и наушники. Один сменил за два года тринадцать (!) приемников, но «ремонтировать» и «настраивать» их не перестал.
Помню забавный случай, когда один отоварочник нашел в помойном ведре печатную плату без динамика и, прицепив ее скотчем к стене, месяца два возился с ней, пытаясь заставить ее заговорить или запеть. Естественно в этой палате гробовая тишина продолжалась.
Что слушали чаще всего? Спец есть спец, и контингент лиц из преступного мира здесь большой, а посему в моде был канал «Шансон». Даже олигофрены слушали его с упоением, правда ничего не понимая в смысле тяжелых песен о правде зековской и воровской жизни.
В любом случае музыка, лившаяся из приемников, как-то отвлекала от серых больничных будней, как бы на краткие моменты возвращала в вольный мир, навевала воспоминания.
После тихого часа эстафету приемников принимал телевизор. Висел он в коридоре, и с окончанием тихого часа больные выстраивали старые облупленные стулья без спинок и малейших признаков дерматиновой обивки перед ним и погружались до отбоя в другой мир.
Смотрели все, даже рекламу. Телевизор – это, в психушке, единственное окно в нормальный вольный мир.
И здесь находились мастера-ломастера пытавшиеся «настроить» антенну или беспорядочно пощелкать пультом, но таких до антенны не допускали и близко, а пульт в руки не давали – телевизор в психушке дело серьезное. Два месяца, проведенные отделением без телевизора (пока он был в ремонте) показались двумя годами – так здесь вечером муторно и тоскливо без этого цветного экрана.
В конце - концов, по многочисленным просьбам больных, врачи разрешили в отделение DVD-плеер. Тут и началось веселье – «Троя» и «Гладиатор», «Титаник» и «Мумия», «Чистилище» Невзорова и видеоклипы – больные только успевали заказывать диски домой или выпрашивать их «в прокат» у медсестер и санитарок.
Короче, честно, я не знаю, как тяжело было в дурдоме до начала телевизионной эры, но догадываюсь и сочувствую арестантам прошлого.
В 2005 году в отделении появился жидкий, заваренный чифир. Мы наловчились брать с собой в столовую пластмассовые бутылочки из-под кефира, уже заряженные заваркой. В столовой, пока никто не смотрит, мы подаем свои бутылочки в окно раздачи, и столовщица заливает наш чай кипятком – кому нальет, а кого и пошлет. Счастливцы, получившие порцию кипятка, суют бутылочку за резинку штанов, в рукава, в карманы пижамы и несут в отделение, обжигаясь разогревшимися от кипятка бутылочками. Самое трудное – пройти сестринский пост. Если бутылочка видна, или сильно оттопыривает карман, вас тут же остановят, а ваш драгоценный груз тут же отберут. Если смена плохая или не в настроении – могут остановить человека и не имеющего внешних признаков несения чая, ошмонать и отобрать все обнаруженное.
Блатные больные, имеющие хорошие отношения с дежурной сменой медсестер почти открыто несут заваренный чай в ведерках из-под майонеза.
Администрация прекрасно знала, в каких целях больные используют пластмассовые стаканчики и бутылочки и поэтому при шмонах все это, даже пустое и не имеющее ни следа использования под чай, отметалось нещадно.
Отметались и пластиковые баллоны из-под газировки, используемые больными для хранения питьевой воды – в них легко при наличие сахара (а его в отделении полно) можно поставить бражку, а этот процесс пресекали в корне, отбирая баллон раньше, чем его «зарядят» и «поставят».
У каждого больного на спецу имелась своя история болезни. Время от времени и довольно часто в нее была необходимость вшивать новые листы – как-то справки, листы анализов, постановления суда, дневники наблюдений и многое другое. Поручена была эта работа дежурным медсестрам, но сами понимаете – как бы ни работать, лишь бы не работать. И это дело, в конце - концов, легло на плечи больных. Когда мне начали предлагать подшить то или иное дело я не отказывался и эта работа, происходившая обычно в тихий час или поздно ночью, стала для меня постоянной.
Я стал обладателем информации обо всех больных – об их болезнях, об их жизни, об их преступлениях, но общаться, например, с педофилом стало для меня значительно труднее, так как я уже конкретно знал, что общаюсь с педофилом.
Доходило до того, что, подшивая листы с решениями выписных комиссий, я за сутки-двое знал, что ждет человека – выписка или продление срока. В некоторых случаях я приносил эту информацию в отделение и человек уже заранее знал – волноваться ему перед комиссией или быть наплевательски к ней настроенным. Естественно, таки сведения я сообщал людям, полностью заслуживающим доверия, иначе, сдай меня хоть один из них, и моей карьере пришел бы полный и бесповоротный ездец.
Прошивал я дела легко и непринужденно, а дело в том, что, начинаясь листов с двадцати, дело за года превращается в увесистый том, толщиной не уступающий кирпичу. Продырявить такой талмуд медсестре не под силу, поэтому в отделении всегда будет больной, кому эту работу поручат.
Стягивают листы истории болезни четверной или даже восьмерной ниткой, иначе она попросту порвется.
Есть и веселые моменты. Подшиваю как-то к истории болезни письмо больного домой и быстро читаю го. Оно заканчивается скромными и ни к чему не обязывающими словами «Так как я являюсь богом…». Все еще не перестаю удивляться такому.
Некоторые настолько доходили в своем отчаянии, что буквально становились частью койки. Они лежали без движения день и ночь, круглые сутки напролет. Их уже ничего в этой жизни не интересовало – поесть и поспать, вот и вся жизнь. Загонялись до такой степени, что покрывались вшами. Таких больных, не выдержавших однообразия психушки и превратившихся в живых мертвецов, обычно собирали в 8, 9 и 11 дефектных палатах, поближе к туалету, так как они даже помыться толком не могли. О личной гигиене они забыли так же, как о жизни вообще. Такое растительное существование быстро приводило их к полнейшей деградации – как физической, так и умственной, и, выйдя на волю, они уже не могли ни работать, ни ухаживать за собой. Врачи понимали это, и, зная, что и на воле такой «овощ» уже не опасен, выписывали их побыстрее, то есть выписывали именно тех, кому выписка собственно и не нужна.