— А никто, Тристано, окромя Грандони да Леричи, да ещё, пожалуй, епископа с присными. До города — десяток минут ходьбы, а езды и всего ничего. Отлучиться мог любой, — охладил пыл начальника тайной службы его подручный Ладзаро Альмереджи.
— И ты видел отлучавшихся, Ладзарино?
— Я и сам отлучался, винца попить у матушки Розы на постоялом дворе. И там кого только не видал… время от времени. И референдарий заглядывал, и поэт, и медикус, и хранитель печати, и учёные мужи Риччи с Джиральди тоже набрались солидно. Выпить-то все не дураки. А тут ещё три постоялых двора и дыр всяких без счёта…
— Ты участвовал в первой схватке с Сантуччи…
— Ну да, его одолел, справился с Бальди, а потом проиграл Альбани…
— Что так?
— Так я же видел, что следующий Леричи. А кривляка чёртов своих четверых уже к тому времени уложил. Зачем мне победы? К тому же, надо же быть благородным, — злорадно промурлыкал наглец, — и дать моему дружку Петруччо иногда почувствовать себя мужчиной, — сукин сын снова нагло усмехнулся. — В итоге Альбани был разбит Леричи, а я тем временем уже винцо попивал у Розы…
— Мудр ты, Ладзарино, — без всякой злобы, но с лёгким оттенком презрения обронил Тристано д'Альвелла, — и кто же, как полагаешь, прикончил интенданта?
— Недели полторы назад его Портофино с лестницы спустил, — наябедничал Альмереджи, — но отравить он его не мог, все время по левую руку от епископа сидел и никуда не отлучался. На постоялый двор он не заглядывал.
— Портофино? С лестницы? А покойник сказал, упал сам. Откуда ты знаешь?
— А чего тут знать? Сам видел. Мы с Энрико в «дохлого поросёнка» в закутке играли и всё видели. Вытащил он его из библиотеки, за шиворот схватил и мордой вперёд в лестничный пролёт со всей дури и отправил. Как куклу масленичную. После чего, даже не обернувшись, с физиономией каменной зашёл к ди Грандони. Тот до этого кувшин вина от Бонелло к себе притащил и минестру по-неаполитански.
— А Тиберио?
— А что Тиберио? Покряхтел десяток минут, потом поднялся и к себе пополз, ногу за собой волоча. Силёнок-то его милости не занимать — он не слабак, на баб-то не растрачивается. Я вообще думал, интенданту не подняться.
— Интересно…
— Разве?
Начальник тайной службы положил себе непременно выяснить причину столь немилосердных действий его милости служителя Христова, но пока просто проводил глазами Аурелиано Портофино и Грациано ди Грандони, покидавших турнирное поле верхом.
Сами же дружки некоторое время ехали в молчании, пока оно не было нарушено инквизитором.
— С каких это пор у тебя зуб на Леричи, сын мой?
Песте поморщился.
— Какой там зуб? Не в себе был, вот и всё.
— Напугал ты меня, Чума.
Грациано с досадой махнул рукой и сменил тему разговора.
— Бог с ним. А вот кому помешал старый ганимед? Смотри, кстати, всплывёт, что ты его рылом ступени пересчитать заставил.
Теперь поморщился инквизитор.
— Не в себе был.
Дружки рассмеялись, и это сняло надсаду их разговора. Теперь инквизитор сквозь зубы проронил, что его треклятый духовный сынок Флавио, судя по всему, снова лжёт ему на исповедях. Глаза бегают, в пол смотрит, служит как помешанный. Но он, Портофино, наблюдал на турнире за Джованной Монтальдо — та на него и взгляда не кинула, на пасынка смотрела да на мужа. Что ж с ним такое? Ох, быть беде…
— То же самое ему и Даноли, кстати, предрёк, — вяло проронил Чума и рассказал Лелио об услышанном в церкви разговоре.
Инквизитор зло сплюнул.
— И на кого же теперь этот блудник нацелился?
Шут пожал плечами. Это его, разозлённого и негодующего на самого себя, не волновало. Не до чужих грехов.
Все участники и гости турнира потянулись в город, в окружении охраны туда же ускакали герцог со свитой. На опустевшем ристалище остались только Бениамино и Дианора ди Бертацци да Камилла Монтеорфано, которой всё никак не удавалось прийти в себя: руки её тряслись, она трепетала. Первый напоил девицу успокоительной микстурой и уехал с обозом и ранеными вперёд, а вторая, сопровождая фрейлину в замок, пыталась утешить её ласковыми словами.
— Ты напрасно так испугалась, моя девочка, это же обычные мужские игры.