Д'Альвелла скосил на шута свои многоопытные глаза под тяжёлыми веждами и ничего не ответил. Он тоже понимал, что виновники подобного рода злодеяний либо обнаруживаются очень скоро и легко, либо никогда. Но формально поинтересовался.
— Это почему?
— А тебя разве не удивляет в убийстве Черубины одна странность, Тристано? — шут задумчиво посмотрел во тьму за окном. Потом повернулся к дружкам, отметив, что теперь на нём покоится и глубокий индиговый взгляд Лелио. Грандони вздохнул. — Она — дурочка, а убита очень умно.
Тристано д'Альвелла опустил глаза. Да, шут был прав. Отозвался же на эту реплику мессир Аурелиано Портофино, тоже выражая согласие с мнением дружка-гаера.
— Ум — вещь ненадёжная, Чума. Убийство, в конечном счёте, всегда глупость, но в житейском смысле ты прав. В этом убийстве комар носа не подточит. Но не льсти себя надеждой, господин дурак, что в замке ты один умный.
— Упаси меня Бог от такой глупости, — ужаснулся Песте.
На этом они и закончили.
Грациано понимал, что через полчаса люди д'Альвеллы наводнят замок и разнюхают многое, но едва ли, полагал он, они зададут графу Альдобрандо Даноли вопрос о sacrifice humanun. Между тем, теперь, когда недавнее видение несчастного визионера столь чётко проступило явью — миражи Даноли становились особенно интересными.
В небе сияла огромная жёлтая луна, оттенённая по краю серебристой белизной, и Песте вспомнил о том, что забыл накануне заехать в лавку синьоры Дзолы за пармским сыром и пожалел об этом. Сыра хотелось. Да и выпить тоже, ибо на душе было пакостно. Чума направился было к Даноли, но не успел, миновав внутренний двор, повернуть в коридор, как в свете факела на террасе заметил Камиллу ди Монтеорфано. Девица, укутанная в тёплую шаль, смотрела на плиты пола, была грустна и подавлена. Шут снова вспомнил подслушанные им обвинения в бессердечии в свой адрес, и с глумливой ласковостью окликнул её, придав голосу оттенок нежной заботы и трепетного беспокойства.
— Вы всё ещё не пришли в себя, синьорина Камилла?
Камилла тяжело вздохнула. Она была утомлена и обессилена случившимся и сама недоумевала, почему, увидев в спальне убитую, прибежала именно к мессиру Грандони. Она пыталась объяснить себе это тем, что ничего не соображала, но понимала, что обманывает себя. Увидя труп, она смертельно перепугалась и бездумно ринулась к тому, в чьих возможностях помочь не сомневалась, тому, кого, при всей неприязни к нему, считала неустрашимым и сильнейшим. Сейчас было глупо и невоспитанно отворачиваться от мессира ди Грандони — ведь она сама обратилась к нему за помощью.
— Нет, я здорова, — с трудом проговорила Камилла, но взгляд фрейлины, вопреки её словам, был больным и потерянным. — Но её больше нет. Вчера она была жива, смеялась… И вот… её нет. Как же это? Я понимаю, вас это смешит…
Песте и вправду чуть улыбнулся, но с обвинением не согласился.
— Почему это должно меня смешить, синьорина?
— Вы ненавидели её и потешались над ней поминутно.
— Вы говорите глупости, синьорина, — на лице красавца появилась нежная улыбка.
— Глупости?
— Разумеется. Вы вот ненавидите меня. — Чума снова лучезарно улыбнулся. — Я в ваших глазах человек безжалостный, бессердечный и бездушный, — Камилла бросила на него изумлённый взгляд и тут же, смутившись, опустила глаза на плиты пола. Она не могла понять, откуда он догадался об этом, но не возразила собеседнику, и Песте в третий раз одарил её самой чарующей улыбкой. — Пусть так. Но попробуйте потешиться надо мной, — шут, опершись рукой о перила, возвышался над ней. — Разрешаю вам любые шутки. Смейтесь над моей внешностью, зубоскальте над моими склонностями, можете вышутить все мои прегрешения и прихоти. Ну?
Девица исподлобья окинула мессира ди Грандони недоброжелательным взглядом. Конечно, собой-то красавец. Как и негодяй Эдмондо Гварчелли, муж Изабеллы. Правда, никто ничего не говорит о его порочности… Но мужчина, по мнению Камиллы, не мог быть непорочным, а значит, этот человек — вдвойне негодяй, умело скрывающий свою сущность. А сколько в нём спеси, сколько горделивого величания своим умом и силой! Сколько высокомерного любования своей красотой! Камилла почувствовала новый приступ гнева.
— Вы гордец и насмешник, ни во что ни ставящий достоинство других людей! Вы считаете себя красавцем и силачом, и мните о себе Бог весть что!
Её прервал хохот шута.
— Это суровое обвинение и жестокий упрёк, синьорина. — Песте снова нежно улыбнулся Камилле, заметив, что гнев девицы окрасил её щечки прелестным румянцем, чего он раньше никогда не видел. — Но я же просил вас не порицать меня, но посмеяться надо мною. Почему вы не можете высмеять меня?