— Донна Глория, вы же хорошо знали донну Черубину. Кто мог это сделать?
Донна Валерани вздохнула.
— Ты не хуже моего знаешь, малыш, что мозгов девчонке сильно недоставало. — Глория всех женщин замка моложе сорока звала «девчонками», сам же Чума шестидесятилетней донне годился во внуки, и потому Грациано ничуть не удивился словам старухи. — Мыприкидывали с Дианорой, но мало что сообразили. Но вернее всего, что любовник, хоть и не Альмереджи. А вот некоторые господа, что реторты днями греют да камни философские изыскивают…
— Джордано?
Старуха кивнула головой.
— Она ему не отказывала, тут не обида. Но он Альмереджи чёрной завистью завидовал, и что если траванул дурочку просто, чтобы подставить Ладзаро-то? Я так думаю, что сама девка слишком глупа, чтобы фигурой-то на этой доске быть.
Чума задумался. Мороне он считал способным на любую подлость и разыграть гамбит ему было вполне по силам. Однако когда вечером шут пересказал эту версию Тристано, тот отрицательно покачал головой. Он и сам не доверял клятому алхимику ни на грош, но тот не был в коридоре фрейлин в ту ночь. И днём не был — с него глаз не спускали. Это проверено.
Глава 13
Тяжёлый разговор состоялся после отъезда гостей между герцогом и начальником тайной службы, при котором присутствовали шут Песте и мессир Портофино. Последний ещё ни с кем, кроме Чумы, не поделился своей догадкой, и Д'Альвелла настаивал на том, чтобы Дон Франческо Мария, пока они не найдут негодяя, ел бы у себя — в отсутствии челяди. Прислуживать ему будут Бонелло и он сам. Герцог язвительно поинтересовался, как долго ему вести жизнь затворника? Месяц? Год? На вялое возражение его милости мессира Портофино, что лучше быть затворником, чем покойником, его светлость только зло полыхнул глазами, а Чума поспешил отвлечь повелителя от горестных мыслей, ударив по струнам гитары.
Шут обладал чарующим голосом и пел превосходно, но сегодня его искусство оказалось бессильно. Герцог, подавленный и мрачный, насупленный и злой, молчал. Франческо Мария вообще-то был сильным человеком: его никогда не страшила неизвестность, не пугала неопределённость. Он не только не боялся неизведанного, оно манило его. Не был он подвержен и предрассудкам: не цепенел перед чёрной кошкой, не плевал через плечо, был открыт друзьям в неуверенности и сомнениях. Если завидовал — признавался, что завидует, если раздражался — говорил, что раздражён, никогда не пытался скрывать свою слабость. Но сейчас чувствовал себя загнанной крысой, а кому это понравится?
Песте жалел герцога, унизительность положения, в котором тот оказался, унижала и Чуму. Отпущенный Доном Франческо Марией, Грациано устроился на старой террасе на внутреннем дворе, где задумчиво перебирал гитарные струны. Шуту было тоскливо. Как он и предполагал, таинственный убийца статс-дамы остался безнаказанным. Его болезненное состояние по вечерам усугублялось. Он словно утратил чего-то не обретённое, потерял что-то нужное, но понимание, что именно, ускользало. Чума уныло смотрел на ущербную луну и напевал старинную песенку, что слышал когда-то в Пистое, о разбитых надеждах и горьких утратах.
Как всегда, вспомнил умершего брата, что усугубило скорбь, голос его потаённо проступал в ночной тиши, то сливаясь с трелями ночных цикад и стрекотанием кузнечиков, то взмывая в ночное небо, звеня горестным и надрывным аккордом.
Грациано импровизировал и не заметил, как на противоположной стене открылось окно, и тёмном проёме мелькнула головка Камиллы ди Монтеорфано. Она не узнала певца: шут обычно пел, кривляясь в присутствии герцога и нарочито гнусавя, но сейчас его голос изменил звучание, и синьорина, а она любила музыку, слышала голос Неба и силилась разглядеть впотьмах поющего. Но у неё ничего не вышло: певец растворялся в сумерках, проступал только голос, в коем звучали ноты горькие, но колдовские, покаянные, но манящие. Камилла вышла на лестничный пролёт и осторожно спустилась вниз. Здесь голос звучал ниже и глуше.