— У дверей был я, — ди Монтальдо помолчал, потом продолжил, — приём продолжался полтора часа. Глупо было привлекать к себе внимание, пытаясь уйти. Её могли убить и до приёма, и после. А мог убить и тот, кого на приёме вообще не было.
— Скудость данных удручает…
Ипполито Монтальдо поднял глаза на Тристано д'Альвеллу. Друзьями они не были, но никогда и не враждовали. Тристано знал о семейных неприятностях Монтальдо, но никак и нигде их не комментировал. Ипполито знал, что два года назад д'Альвелла потерял единственного сына, и это заставляло его воздерживаться от многих замечаний в адрес начальника тайной службы. Сейчас церемониймейстер заметил, что д'Альвелла, видимо, не спал прошлую ночь, отметил его затруднённое дыхание и тяжёлые покрасневшие веки. Ипполито вяло проронил то, чему сам не придавал значения, но что просто вспомнилось.
— Я случайно услышал… Неделю тому Черубина поссорилась с Иоландой Тассони. Я не к тому, что девица могла такое сотворить, в мыслях того нет, но препирались они из-за чулана коридорного. Орали как сумасшедшие. Тассони там своих двух котов держала. Зачем Верджилези тот чулан сдался?
— Чулан? — теперь глаза Тристано д'Альвеллы сонными не были.
— Угу.
Больше Ипполито ничего не знал и отправился спать, а пять минут спустя в комнату начальника тайной службы вошёл главный ловчий Пьетро Альбани: невысок, но строен, лицо — холеное, без особых примет, казалось, не имело и мимики. Это был человек хорошего рода, но благородство рождения не отразилось в нём возвышенностью помыслов: Альбани интересовали три вещи — женщины, деньги и интриги, коих он был мастером. Он умело стравливал недругов, артистично злословил и охотно согласился стать доносчиком д'Альвеллы: это не только наполняло его кошелёк, но и позволяло наилучшим образом проявлять свои таланты сплетника и шпиона. Пьетро не стал тратить слова, низко склонившись перед д'Альвеллой. Тот невинно полюбопытствовал.
— Это не ты отравил свою подружку?
Чтобы обидеть главного ловчего, нужно было нечто большее, чем обвинение в убийстве: на такие мелочи Пьетро внимания не обращал. Альбани плюхнулся на стул, покачал головой, почесал за ухом и выразил мысль, он, как человек чести, никогда не бросает копье в оленя, если это не его охота. Прошлой ночью была не его очередь.
— А кто вчера там охотился, Петруччо? Ладзаро? Густаво? Кто из камергеров? Поэт?
Насколько это известно было Пьетро, вечером засвидетельствовать своё почтение донне Черубине заходил мессир Альмереджи, злорадно сообщил Альбани. Она к нему благоволила. Скорее всего, лесничий её и прикончил. «Ах, вот как…» Главный лесничий тут же был вызван и на вопрос своего дружка Тристано д'Альвеллы, какого лешего он по ночам по бабам шляется, выразил недоумение. Ему, Ладзаро, было велено за охотничьим домиком его светлости следить, а в замке держать ушки на макушке. Он и держал.
— Угу… — Тристано вообще-то благоволил к дружку, распутнику и пройдохе, но сейчас от безнадёжности решил устроить ему выволочку. — Ты и держал, значит… Ну, так скажи мне, Ладзарино, из-за чего это покойница Черубина, под одеялом которой ты накануне грелся, сцепилась дней семь назад с девицей Тассони?
К немалому изумлению начальника тайной службы, лесничий с готовностью кивнул.
— Из-за сундука Черубины, ларя дубового, который в чулане хранился между покоями Черубины и вышеупомянутой Иоланды, рядом с дверью старухи Глории. Верджилези там вино хранила, а тут девица Тассони стала туда на ночь котов своих запирать, а те угол сундука когтями и подрали…
Дружок оправдал ожидания д'Альвеллы и даже превзошёл их.
— Молодец. Но раз ты так много знаешь, может, скажешь, кто отравил твою подружку? Не ты ли сам, кстати?
— Умный человек не станет мочиться в кастрюлю с трюфелями, даже если знает, что ест их не он один, — доверительно сообщил ему лесничий. — Красоток, готовых раздвигать ноги, немало, но тех, кто норовит промеж этих ног всунуться — в десять раз больше. Теперь вот остались они — сам он, Пьетро, Густаво, эскулап, молодые самцы-камергеры, да чернокнижник с рифмоплётом — на мели… Куда теперь сунуться? Супруга Манзоли занята, да и берёт немало, Бартолини так дерьмом провонялась — что за неделю не выветрится, у Джулианы не протолкнуться. Министр финансов, жлоб и сквалыга, делиться тоже не собирается…
Тристано смерил дружка недоумевающим взглядом.
— Слушай, до меня только дошло… А почему это вы все — далеко не нищие — ошивались у этих Верджилези с Бартолини, а у Манзоли да Тибо — банщики, псари да конюшие крутились? Тебе, что, заплатить нечем было?
Красивое лицо Альмереджи перекосила кривая усмешка.
— Так это ж только дружок-то ваш переборчивый, — промурлыкал он ядовито, — недотрога и чистюля мессир ди Грандони, считает, что в дерьме нет градаций. Есть, по крайней мере, бесплатное-то дерьмо лучше, чем то, за которое платить приходится. Поэтому мы всю второсортную челядь на платных потаскух скинули, а сами пользуемся дерьмом бесплатным, отборным и лучшим. И вот… такой ущерб… — лицо Ладзаро потемнело.
Тристано поморщился. Дружок проговорил то, что он думал и сам, но почему эти слова так неприятно царапнули?
— Если всё же выбирать из названных — кто мог её отравить?
«Сложно сказать», ответили ему. «Лекаря нет, рифмач — трус и червяк, его отодвинули, он больше не сунется, куда не следует, Мороне… тот, если обозлился бы, мог, сами понимаете, в ядах он дока, Густаво и Пьетро — ну и эти могли бы, конечно, и не удивится он, Ладзаро, если тут Петруччо Альбани руку приложил. Такой на всё способен. Сынок Ипполито вместе с сынком Донато в ту ночь в кабачке были, едва на приём успели, но времени было много, всем бы хватило. Но вообще, по его мнению, не дружок это. Тем более что её не ночью, а днём отравили…»
— Намекаешь, что бабу искать надо?
Ладзаро лучезарно улыбнулся.
— Ты меня за лесничего или за Дальбено-прорицателя держишь? Может, и мужик. Травануть просто, крови нет, следов тоже. Случись у меня нужда с бабой счёты свести, способ этот подходящий. Но когда я на рассвете ушёл, она прекрасно дышала, поверь.
— А во сколько ты ушёл?
«Он — человек порядочный, ответил Ладзаро, и, как истинный рыцарь, дам не компрометирует. На рассвете и слинял».
— А днём видел её?
— Днём гости приехали — до того ли было?
— А не говорила ли она чего о ком? Что с кем-то поссорилась или обхамил кто?
Лесничий расхохотался.
— Говорила. Ещё как говорила. И не только говорила, но и заявляла, что негодяй сведёт её в гроб! Третьего дня она с меня и Пьетро обещание взяла — на следующем турнире убить негодяя. Вечно требовала от всех своих любовников, чтобы послали мерзавцу вызов…
— Уж не Чуме ли?
— Ну да, словно мы очумели.
— Ну, а что ж ты… за честь дамы…
Ладзарино закатил глаза в потолок.
— Я двадцать лет, Тристано, у баб ночую, имел красоток по-всякому, но ни в одной дамской щели на честь не напоролся. Нету такого.
Д'Альвелла опустил глаза.
— Чума сказал, кстати, что в этом деле нам скоро не разобраться. Похоже, напророчил.
— Ну, такое и я предрёк бы с той же уверенностью, что и хороший клев на червя в герцогском рву. Начни с того, что до вечера никто ничего не видел. Ну да, мантуанцы, то да сё… Но всё равно странно. И ещё. Труп, когда выносили, я видел. Она в платье для утреннего туалета у герцогини была. А она его всегда снимала, к себе возвращаясь. Шелк этот ей из Флоренции привезли, по особому заказу. Вышивка там золотом. Она его берегла. А тут, знать, ждала кого-то, раз переодеваться не стала.
— Слушай, а что она вообще за баба-то была?
Альмереджи изумлённо поглядел на начальника, но, поймав его взгляд, насупившись, задумался.
— Сложно сказать. Самовлюблённая дурочка, но себе на уме. Там, где дело зеркала касалось, ничего не видела, но о вещах иных порой дельные замечания роняла. Она рано замуж вышла да из отцовского дома под мужа попала. Старик Верджилези её держал в строгости, но ума она от него не набралась. Потом помер… она одна осталась, тут и пустилась при дворе в придурь рыцарскую. Поначитаются романов… — Ладзаро почесал в затылке, потом задумчиво добавил. — Но знаешь, она не похотливая была. Выверты не любила и не особо требовательная была. Я порой и не понимал, чего она каждую ночь возле себя мужика укладывала, если он ей без надобности.