Рэндо продолжал улыбаться, даже когда голос его стал жёстче:
– Советую согласиться, Эда. Уйди сама, по соглашению сторон, получи три жалования и уходи, иначе всё равно уйдёшь, но уже… в одностороннем порядке.
Я молчала, пытаясь пережить новую жгучую обиду, расходящуюся по телу. Мерзавцы! Все! И Рэндо, и Инес… не знаю как Арон, не хочется его примешивать к ним, но, похоже, они все сговорились против меня. Инес, видите ли, сложно! А мне? А я? Я-то что же?! на мусорку? В пески?
– Какие же вы… – я покачала головой, стараясь справиться с обидой и ненавистью, со злостью и бешенством.
Рэндо терпеливо ждал.
– Чтоб вас в пески измолотили! – я рванулась вверх, с удовольствием перевернув стул, на котором сидела, и вдруг спокойствие снизошло на меня. только что внутри всё клокотало и вдруг – затишье. Как это возможно? Но случилось, случилось! И ясность пролилась в уме, холодом сковала все чувства, чувства живых – блажь мёртвых, и стало легче.
Да пошли они!
– Доработать хоть можно? До конца недели, – мой спокойный голос испугал даже меня.
– А? – Рэндо явно растерялся.
– Закончить эту партию, – я кивнула в сторону своего стола. Вернее, уже не своего. – Не хочу бросать на половине пути.
– Да, Эда… конечно! – он был рад моему спокойствию, тому, что я замолчала. Может быть, решил, что я предана делу? А может быть обрадовался тому, что так легко всё закончилось?
Глупый, глупый Рэндо! Бланка была права, надо было соглашаться на предложение Вильгельма. Он сказал, чтобы я подумала и теперь, о, видит Пустошь, я подумала. Я действительно подумала и соглашусь. Я найду ему списки, раз они меня выкидывают. Я получу сто монет и чувство хоть какой-то удовлетворенности.
Только как с ним связаться?
До конца рабочего времени я вела себя холодно и отстранённо. Я не поднимала головы, не реагировала на слова Арона и даже Инес, впервые не задевавшей меня, а робко осведомившейся, как у меня дела?
– Эда покинет нас, это её последняя неделя, – торопливо сообщил Рэндо и, наверное, обменялся взглядом с нею. Может быть, торжествуя.
– Жаль, – сказал Арон, но и на него я не взглянула. Пошли они все! Вот все! И рутина эта, и пустошь, и пыль, и ничтожная серая посмертность! Всё пошло!
Вышла из офиса первой. Зашагала через бурю с гордо поднятой головой. Было трудно, но мне хотелось, чтобы они видели – я презираю всё. Они, наверное, не видели. В бури вообще мало чего видно.
Но Вильгельма я увидела. На прежнем месте, в своём дорогом плаще стоял этот нежить, и чудо – буря не касалась его, точно огибала. Может быть, он не ждал меня, но я зашагала к нему, желая хоть какой-то жизни.
В самом деле, чего я переживала за своих коллег? За Рэндо? Почему боялась провокации? Кому я нужна, кроме Бланки и самой себя? Да никому. Пустошь поглотит и не заметит. Надо что-то сделать, чтобы хоть немного раскрасить своё серое посмертие…
(*Предыдущий рассказ мирка «Без снов» – «День, когда всё было хорошо»)
Сто монет
(*)
Доработать последние дни было делом простым – меня не замечали. Вернее, если сказать честно, меня словно бы боялись заметить. Рэндо носился туда и обратно, спешил, искал в папках, носил какие-то бумаги. Конечно, ему ведь нужно было заметать следы! Ему нужно было показать усердие, при этом усердие даже опережающее. Кто виновник всего? О, уважаемая проверка, а мы её уже уволили!
Но так было даже легче. Рэндо не заговаривал со мной и даже не смотрел в мою сторону, и не кивал, когда я укладывала свою часть работы на его стол. Меня уже не было для него, а может быть, в нём дышал стыд. Впрочем, меня это не волновало.
Инес тоже обходилась без замечаний и вечных попыток меня поддеть. Кажется, даже этой гадине прижало хвост и она стала меня опасаться, для чего закрыла свой болтливый рот и не обращала ко мне ни слова. Это было даже облегчением!
Арон, правда, иной раз отрывался от работы, пытался взглянуть или сказать… но я уже не стала бы слушать, и он оставил свои попытки.
Потому что пошли все! Трусы и предатели!
Злость, кипевшая во мне ещё вчера, стала какой-то спокойной, выверенной. Я чувствовала, что злюсь, и, пожалуй, это была самая сильная эмоция во всём моём посмертии. И всё же эта злость больше не требовала ярости, бешенства и каких-то ярких красок. Она поселилась во мне, и мне даже пришло в голову, что ярость посерела. Может быть, в моём круге, в моей Пустоши, даже злость тосклива?
Но рассуждать об этом не было времени. Нужно было выполнить просьбу нежити Вильгельма, так удачно подвернувшегося мне на пути. Я должна поднять ему один из зашифрованных списков, где цифрами и буквы обозначены прибывшие души и их распределение. Я ему эту жалкую мелочь, а он мне сто монет.