— Интересно, а почему Могилевский обращается лично к вам со своими услугами в пятьдесят третьем, когда его уже осудили и отправили отбывать наказание?
— Я не видел его заявления. Почему он обращается ко мне — не знаю.
— Тогда объясните другое очень любопытное обстоятельство. С какой стати в апреле пятьдесят третьего года, после подачи заявления на ваше имя, Могилевский был немедленно этапирован из Владимира в Москву, переведен во внутреннюю тюрьму МВД СССР и министерством был поставлен вопрос о целесообразности дальнейшего его содержания под стражей?
— Мне это неизвестно, — блеснул стеклышками очков Лаврентий Павлович. Он явно уже устал. Допрос длится седьмой час. На лбу капельки пота. И снова обвиняемый попался.
— Вы говорите неправду. Мы проверили. Заявление Могилевского поступило в МВД СССР на ваше имя двадцать девятого апреля пятьдесят третьего года, и в тот же день (какая оперативность! — Авт.) бывший ваш заместитель Кобулов дал задание Влодзимирскому немедленно проверить дело Могилевского и доложить. Кобулов докладывал вам об этом деле — это тоже проверено.
— Совершенно не помню. Спросите лучше у него.
Конечно же Лаврентий Павлович все вспомнил. И заявление Могилевского, и разговор о нем с Судоплатовым, который высоко отозвался как о медицинских талантах Григория Моисеевича, так и о его актерских данных: никто так искренне и доверительно не мог войти в роль, разговаривать с «пациентами», так оперативно и легко вводить яд намеченным жертвам, которых, по словам Могилевского, было несколько десятков. Берии и самому нравился расторопный и схватывающий на лету любую мысль Могилевский. Он был свой, знающий, опытный, замаранный всеми этими ядовитыми делами и оттого вдвойне преданный им человек. Теперь, если его освободить из тюрьмы, он с удвоенной энергией примется за работу и пойдет на выполнение любого приказа, даже на устранение Хрущева или Маленкова. А то, что их придется убирать тихо и без скандалов, Берия не сомневался. Потому-то он и вызвал Кобулова, чтобы тот затребовал дело из архива, изучил его, а самого заключенного перевел в Москву и содержал не в Бутырках, а в своей вотчине, что, собственно, и было сделано 7 июня 1953 года.
До ареста Лаврентия Павловича оставалось девятнадцать дней. К той роковой дате, 26 июня, Могилевский находился, можно сказать, у своих — во внутренней тюрьме на Лубянке, волновался, ожидая, что его вот-вот вызовет сам товарищ маршал советской госбезопасности. Но Берия почему-то все откладывал встречу. Видно, не отпускали другие проблемы. И не успел…
Весьма точно ситуацию отразил следователь по особо важным делам Прокуратуры Союза ССР Цареградский в своем заключении от 24 февраля 1955 года, где записано: «Разоблачение врага народа Берии и его заговорщической группы помешало освободить Могилевского из-под стражи».
Помешало, очень даже помешало, и, не прояви Никита Сергеевич необыкновенной расторопности, все могло бы снова возвратиться на круги своя.
Получается, вовсе не напрасно писал Григорий Моисеевич свои послания в адрес маршала Берии из застенков Владимирского централа. Бывший нарком про него не забыл. Вытащить из тюремной камеры заключенного, отбывающего десятилетний срок наказания во Владимирской тюрьме, переправить его в Москву и при отсутствии на сей счет соответствующих судебных решений инициировать пересмотр обвинительного приговора — таких полномочий ни у кого, кроме Берии, не имелось. Если министр «позабыл» про события шестимесячной давности, то куда уж ему вспомнить, что происходило пятнадцать лет назад и послужило стимулом для расширения практических изысканий по изготовлению и применению ядов в лаборатории «X».