— Помолчите и слушайте! — резко оборвал он меня. — Постарайтесь меня не перебивать! Понятия не имею, почему вам об этом говорю, почему вообще рассказываю все это. Не знаю! Это не укладывается в нормальные рамки! В вас есть что-то такое — словно по сердцу ножом. В глазах, что ли… Никакого заключения не было, потому что ваш муж находится в состоянии, в котором не проводят никаких экспертиз! В августе мне позвонил старый друг — Драговский. Отец прокурора. Я был очень удивлен его поздним звонком, но еще больше удивился, когда услышал просьбу оставить все дела и немедленно — ночью! — приехать. Еще он добавил, что дело слишком серьезное, может затронуть и меня. Я оделся, сел в машину и приехал. В комнате, куда он меня провел, сидел его сын — Борис. Я знал, что недавно он был назначен прокурором. Борис вляпался в ужасную уголовную историю — он учился на юрфаке в университете, ему необходимо было перейти на заочный с дневного, а на заочном требуется работа. Вот отец и добился его назначения прокурором благодаря своим связям и деньгам. Впрочем, это нас не касается и знать вам ненужно. Итак, меня провели в гостиную, и друг сказал следующее:
— Женя, я тебя очень прошу, дело касается Бориса. Понимаешь, у него затруднения. Необходимо освидетельствование известным психиатром одного человека, — тогда речь еще не шла об экспертизе, — этот человек под следствием. Он в тюрьме. Это убийца: убил троих детей. Изнасиловал и разрезал на куски.
Необходимо заключение, что он нормален, но в то же время этот… как его… не помню… ну тот, кто с детьми…
— Педофил, — подсказал я.
— Да, вот именно. Так вот, нам необходимо подобное заключение экспертизы.
— Экспертизы? — удивился я. — Ты же говорил, просто его осмотреть.
— Нет, заключение. Понимаешь, необходимо, чтоб его расстреляли. Все бумаги уже готовы, требуется только твоя подпись.
— Какие бумаги? Разве его уже кто-то осматривал?
— Конечно, нет! Просто написано то, что должно быть в заключении. Требуется только твоя подпись.
— Постой, я отказываюсь ставить свою подпись неизвестно под чем! И кому все это надо?
— Борису! У него неприятности! Этого типа должны расстрелять, понимаешь? Этого требует тот человек, который помог Борису, когда… Не спрашивай, кто он! А без заключения о его нормальности смертную казнь не дадут!
— Тогда пусть подписывает врач, который его осматривал!
— Не было никакого врача! Ты первый! Понимаешь?
— Нет! Как можно писать медицинское заключение, если его никто не осматривал?
— Да прекрати строить из себя идиота! Ты прекрасно меня понял! И все подпишешь! Не беспокойся, в заключении написано то, что есть на самом деле. Он действительно нормальный.
Он протянул мне бумагу — в ней было написано то, что представили на суде. С медицинской точки зрения все было написано убедительно, грамотно и ясно. Под ним стояло много фамилий, в числе первых — моя. Я спросил об этих фамилиях.
— Не волнуйся, все они будут молчать, это в их интересах.
— Но если все так просто, почему не провести это дело обычным путем? Я бы осмотрел его, как положено, и сам написал.
— Нужен ты. Твоя подпись. И ничего больше. Ты все сам увидишь.
Дело меня заинтересовало, я сказал, что осмотрю его, но если что-то покажется мне странным или неверным — подписывать не буду. Борис назвал мне фамилию этого человека — Каюнов, известный художник, и мы договорились, что пойдем в тюрьму с утра.
На следующее утро мы входили в здание тюрьмы. Борис заметно нервничал. И чем дальше мы углублялись в мрачные коридоры, тем больше он психовал. Я спросил, а если попадется хороший адвокат и сможет на суде Каюнова вытащить? Борис засмеялся и ответил, что адвокат Каюнова, следователь, вообще все давно работают на них и что расстрел выйдет во всех случаях, но, чтобы не к чему было придраться, требуется заключение экспертизы, потому что следствие фактически не велось. Мы прошли двор тюрьмы, вошли в четырехэтажное здание с решетками на окнах и шли до тех пор, пока не попали в некое подобие больницы или лазарета.
— Куда мы идем? — спросил я.
— Он находится в медпункте. Впрочем, вы все сами увидите.
Наконец мы вошли в крохотную комнатушку с узким зарешеченным окном. Возле стены стояла железная кровать, и на ней, прямо на железной сетке, лежал ничком мужчина средних лет. Кроме кровати, никакой мебели не было. Под потолком на проводе висела засиженная мухами лампочка, но она не горела. На мужчине была тюремная одежда, он был обстрижен. В комнате сохранялся устойчивый полумрак. Чтобы рассмотреть его лицо, я подошел поближе. Мужчина был без сознания. Мое внимание привлекла припухшая синяя полоса на шее — обычно такой след остается от веревки. Да, забыл, Борис сразу же вышел из комнаты, бросив: «Ну вы смотрите тут…» Я пощупал пульс, осмотрел зрачки и понял, что мужчина находится под действием сильного наркотика, введенного, может быть, с целью обезболивания. Я не понимал, почему больной в таком тяжелом состоянии лежит в комнате на железной сетке кровати и, судя по всему, лежит здесь уже достаточно долго. Я осмотрел все тело — кроме повреждения на шее было также несколько гематом — синяков — в области правой голени, кровоподтеки в области половых органов и живота. Обе руки были обожжены, особенно сильно пострадали пальцы правой руки. У меня создалось впечатление, что руки специально жгли огнем. Пульс был прерывистый. Когда я заканчивал осмотр, вошла пожилая женщина в белом халате — очевидно, врач.