— Мне говорил о вас прокурор.
— Что с ним произошло?
— А, пытался повеситься, ублюдок. Как обычно.
— Суицид?
— Да. Сначала его поместили в одну камеру, там, как водится, возникли сложные взаимоотношения… Ну, руки, а потом побои, видите? Перевели в одиночку, побоялись, что забьют. Ну он и повесился. Порвал простыню, связал веревку и прицепил к решетке окна. Вовремя вошли, он еще дышал. Откачали. А жаль. Я б таких сама давила. Ну, ввела обезболивающее…
— Почему он так лежит? Он же в тяжелом состоянии!
— А мы самоубийц иначе не кладем! Что им тут, санаторий? Нечего было в тюрьму попадать! Знал, гад, что делал! Лазарет забит. Пусть так валяется.
Тут я стал психовать, что делаю крайне редко. Я стал кричать, и на мои крики прибежал не только Борис, но и начальник тюрьмы с мужчиной в очках, отрекомендованный следователем. Я требовал, чтобы больному создали человеческие условия. Его перевели, я сам занялся его лечением. Кстати, больница оказалась полупустой. Через два часа он пришел в сознание. Начал звать какую-то Таню. Я спросил, как он себя чувствует, но он ничего не ответил. Потом замолчал и дал понять, что не желает говорить ни с кем. Наверное, когда понял, что никакую Таню ему не позовут. Я хорошо знал его состояние. В нем оказываются самоубийцы, когда их выводят из комы. Ни о каких экспертизах не могло быть и речи. Я отдал распоряжение врачу и уехал.
По дороге я спросил Бориса, почему меня выставили идиотом? Он ответил, что именно по этой причине — самоубийство — нельзя было позвать другого врача. Иначе все пришлось бы отложить, а времени нет. Вечером я был у Драговского-старшего. Я сказал, что ничего не знал о попытке суицида, что в таком состоянии экспертизу проводить нельзя и никаких бумаг я подписывать не буду! И тогда… Год назад я был замешан в историю — весьма неприятную — с развращением двух малолетних. Тогда благодаря связям Драговского удалось все замять. А теперь он сказал, что если я не подпишу, то пойду под суд. Другого выхода у меня не было. Я подписал. О приговоре суда узнал из газет. После суда я встретился с Борисом и с Драговским на одном из официальных банкетов. Мы разговорились, и я спросил, почему на суде Каюков признался в убийствах (я понял уже давно, что никаких убийств он не совершал). Драговский рассмеялся и сказал, что перед судом Каюнову ввели наркотики, поэтому он говорил все, что ему приказали. И еще: что адвокат Каюнова удачно провернул все дело, то есть провалил, только чуть не выдал себя несколько раз потому, что до суда ни разу не встречался с Каюновым и плохо знал его в лицо, а увидел впервые только в зале суда. Также он рассказал, что Борис очень многого не знал, что связь с человеком, который хотел уничтожить Каюнова, поддерживая главным образом следователь, Ивицын, и распоряжения Борис получал от Ивицына. Борис хорошо заработал на этом деле — тот человек не поскупился. Каюнову вынесли расстрел, и Борис расплатился с тем типом сполна. После этого разговора я стал чувствовать себя плохо и наконец попал сюда. Вот и все, что я знаю. Теперь вы узнали правду. Конечно, если б Драговский не пригрозил мне судом, я бы никогда не подписал, а может, даже вывел бы их на чистую воду… К сожалению, ни Драговский, ни Борис ни разу не назвали имени того человека. Конечно, жаль… Ради бога, успокойтесь! А то вы зальете мне слезами весь пол. Решат, что прорвало трубы.
— Вы можете написать, что экспертизы не было? — спросила я, не узнав собственного голоса.
— Что именно? — насторожился он.
— О его болезни. О том, что нельзя было проводить экспертизу. Больше ничего.
Он согласился не сразу, думал несколько минут, потом сказал:
— Знаете, я скоро умру. Так что терять мне нечего. Я ведь врач и все о себе знаю.