Глазами перепуганного кролика он уставился мне вслед.
Кировский жилмассив был построен совсем недавно и представлял собой скопище беспорядочно разбросанных высотных коробок. Собственно, никакой Лесной улицы и не было. То есть она, конечно же, существовала, но более дикой нумерации домов мне не приходилось встречать. После 3-го шел 47-й, а после 47-го — 9-й. Я блуждала среди многоэтажек полчаса. Как в типичном спальном районе, людей вокруг не было. Наконец я наткнулась на выписанные черной краской на стене цифры «89» и устало перевела дух. Это была шестнадцатиэтажка с двумя подъездами, над каждым из которых висел список жильцов. Квартира 141 находилась во втором подъезде, была записана на мужскую фамилию А. П. Константинов. Изучая список жильцов, обернулась. Чуть в отдалении от подъезда стояли знакомые мне красные «Жигули».
Я шла по верному следу. Лифт был до невозможности заплеван и грязен. Я не успела позвонить, как дверь под номером 141 распахнулась. На пороге стояла крупная девица с белыми волосами и невероятным количеством косметики на лице.
— Вам чего? — спросила она. Отступать было некуда, да я и не могла.
— Мне б Вику.
— Вику? А… — Выражение лица стало более мягким. — В общем-то, она сейчас… Я, в общем, не знаю, она… А что, срочное?
— Да вроде бы.
— Это насчет нового кабака?
— Почти.
— Ну заходи. Она, вообще, в отрубе, с ней говорить нельзя. Тебя как зовут?
— Рита.
— А я вот забежала к ней утром, ненадолго так, поболтать, мы раньше работали вместе в «Парадизе», слыхала? А потом… Ну, сама, наверное, знаешь, что с ней стряслось.
Я окинула девицу пристальным взглядом, по своеобразной округлости бедер мне стало ясно, кем она работала в ночном кабаке «Парадиз». Мы вошли в большую комнату с двумя окнами, почти без мебели, залитую дневным светом. Возле одной стены стояла огромная круглая кровать на полкомнаты. Пышный ковер заглушал шаги. Стены были побелены известкой. На кровати лежало некое подобие человека. Это была женщина, еще молодая, с открытыми глазами. В них застыло какое-то страшное выражение, так выглядят пустые глазницы мертвеца. Но стоило посмотреть в них более внимательно, чтобы с трудом уловить еле заметную искорку жизни. Черты лица заострились, под глазными впадинами сияли иссиня-фиоле-товые круги на желтом фоне, губы были почти черными, да и кожа вокруг тоже выглядела черной. Мне стало страшно. Женщина лежала на спине, широко раскинув по одеялу руки. На ней был коричневый шерстяной свитер, доходивший почти до колен, и вытертые джинсы. Длинные волосы доставали до пола, голова была запрокинута. Склонившись, я узнала жалкое подобие той красивой женщины, приходившей ко мне, той, что была изображена на фотографиях.
— Она говорила мне, что Эдик связывает какое-то крупное дело с «Бешеной лошадью». Вроде бы ей тоже светили большие бабки.
— Что с ней?
— Героин. Она же дура, она же бухнет все сразу, вот и выходит обычный эффект. Сутками лежит. Отруб полный.
— Давно это?
— Как из «Парадиза» ушла.
— Разве ее Эдик на иглу посадил?
— Нет. Тот, другой. Ну, ее постоянный, ты ж знаешь. Слышь, мне пора уходить. Тебе в какую сторону?
— Да, собственно, хотела…
— Оставаться тебе тут не надо, в любую секунду может этот псих заявиться. Ты что, его не знаешь? Он же сдвинутый, в два счета прирежет. Так что пошли, дверь закрывать не будем. Все равно тут ни хрена нет. Бабки у Эдика.
— Когда она очухается?
— Не раньше завтрашнего вечера.
Мы с девицей вышли из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. В подъезде я спросила:
— А машина? Она ее что, уже не водит?
— Машину псих подарил, вот и ездит. Она почти за руль не садится. Он ее как ягненка в лапах держит, она у него вся шелковая ходит. А что же ей еще делать? Если б не он, ее б один раскрутил — и концы…
— Он ей достает?
— Да, все то же. А раньше она мешалась на шале и коксе. Он ей все доставал. Он с ней все, что хочет, делать может. В общем, сплошной кошмар.
— А ты его видела?
— Пару раз. Но вообще он с посторонними не встречается. Прошлой зимой в «Парадизе» она меня с ним познакомила. Она тогда еще на себя была похожа.
— Когда, ты думаешь, он к ней придет?
— Вечером. Сегодня. Я знаю. Я его боюсь.
На этой оптимистической ноте мы расстались. Подъехал автобус, девица подождала, когда я в него сяду. Вернуться было невозможно. Мне показалось, что она следила специально, уеду ли я. Она стояла на остановке долго, потом скрылась из виду. Я не сомневалась, что она поспешит вернуться в квартиру Вики, чтобы подобрать оставшиеся наркотики. Откровенность этой девицы была откровенностью наркоманки, оставшейся без своего зелья.