— Нет! Она будет молчать! Это твердо, с гарантиями!
— Ты ее что, прибил?
— Нет, ну что ты, конечно, нет, как я мог…
— Что ты сопли распустил! Я тебе все обещал — значит, так и будет. Если Каюнова уже успела поднять базар…
— Нет, не успела!
— Я тебя от всего отмазываю! Понял? В обмен на Каюнову! Но ее пока здесь нет.
— Она придет. Только вот она пасть раскроет…
— Замолчит — можешь быть уверен. Если и твоя подстилка молчать будет, все закончится хорошо. Мыс тобой уже сто лет знакомы. Какие тут могут быть счеты… А ты дурак: Каюнова — красивая телка!
— Она ж сдвинутая на своем психе. Терпеть таких не могу! Снаружи — все как у бабы, внутри — мужик в юбке. Да еще какой мужик! Тебе, кстати, такие нравятся.
— У меня есть ее сестрица, она дура, а с дурами легко. Запомни это на будущее, сынок. Чтобы управиться с такой дрянью, надо быть либо роботом, либо оставить на ее роже парочку хороших шрамов. Да и то вряд ли. Кстати, который час?
— Не психуй, скоро придет. Куда ей еще ползти, увидит свет в окне, подумает, что Нонка вернулась. Больше никуда она не пойдет. Дома — менты, к сестре — тебя боится. Друзей у нее нет.
— Такие суки ни хрена не боятся!
— Все равно она рисковать не станет. Она мне доверяет.
— Посмотрим.
— Да придет, точно.
В тесном вонючем туалете я покрывалась липким потом. В висках стучало. Мне хотелось кричать. В кухне раздались шаги, кто-то открыл холодильник, потом закрыл, потом вернулся в комнату. Я услышала звук наливаемой в стаканы жидкости, и в воздухе разлился острый запах алкоголя.
— Твои ее убить хотели там, в переулке? — спросил Сикоров.
— Психанули просто. Потом рассказывали, что в нее словно бес вселился, у них выхода не было, она гоняла по всему городу кругами, чуть ментов на хвост не привязала. Они и начали пальбу. С перепугу. Кстати, тот — ну, ты знаешь, о ком я говорю, — был за рулем, так он до сих пор уверен, что она ушла от них не без помощи нечистой силы. Представляешь, я сейчас очень жалею, что они ее не пристрелили или не попали в бензобак.
— Да уж, был бы кайф.
— Ничего, справимся с этой проблемой, нужно только время, чтобы все улеглось. Труп не найдут, супруга расстреляют, пару месяцев — и никаких проблем.
— А вдруг ее найдут?
— Ты что, придурок? Ты бочки во дворе видел?
Речь, очевидно, шла о серной кислоте. Вскоре голоса стали заплетаться. Я осторожно приоткрыла дверь своего убежища. К счастью, в кроссовках я могла двигаться совершенно бесшумно. На кухонном столе лежала кожаная куртка Филядина, из кармана торчал плотно набитый бумажник. Я подкралась к столу, затаив дыхание, и, вытащив бумажник из куртки, положила его в свой карман. Можно ли украсть деньги у вора? Мне было не до моральных норм. Так же бесшумно прокралась к входной двери. К моему огромному счастью, она не была заперта. Я открывала ее не меньше минуты, движения мои были как на заторможенной пленке. Наконец я вышла наружу. И тут разыгравшееся воображение подсказало мне небольшую шутку. Сквозь окно не смог бы пролезть человек. Я достала из кармана ключ и стала громко запирать дверь, до упора поворачивая замок. Голоса смолкли. Они ждали, когда я войду внутрь. Да, забыла: шутка заключалась в том, что я утащила не только бумажник Филядина, но и единственный ключ Сикорова, висевший за дверью. Теперь, чтобы выйти из подвала, им пришлось бы ломать дверь.
Продолжения дожидаться не стала. Я побежала оттуда прочь, и шаги мои гулко раздавались под сводами подъезда в городе, давно опустевшем в холодной зимней ночи. Было 30 декабря. Я вскочила в троллейбус на ходу, взмыленная, взмокшая, я ехала на вокзал. Людей было мало, но сиденья были заняты. Я стояла возле окна, временно прощаясь с любимым городом и с Андреем, в этой ночи живущим в одном из каменных лабиринтов. Привокзальная площадь была залита огнями. Я остановилась под фонарем и вытащила бумажник Филядина. Он был забит визитными карточками, бумажками с телефонами без фамилий, карточками девиц по вызову (я мысленно пожалела Юлю). Денег — пятьсот долларов, купюрами по сто, пятьдесят и двадцать баксов. Этого мне должно было хватить.
Нельзя сказать, что решение уехать было внезапным. Скорее наоборот, я долго думала, что так и следует поступить. Я собиралась ехать в Москву, к Генеральному прокурору, в Верховный суд, во все самые высшие юридические инстанции. Ехать без денег и без связей. Пробивать железобетонные стены лбом.
Поезд в Москву отправлялся через два с половиной часа. Билетов в кассе, конечно же, не было. Проводники (за полчаса я обошла весь состав) брали меня только за сто баксов. Это было слишком дорого, ведь неизвестно, сколько времени мне понадобилось бы жить в столице. Отчаяние заползало в душу. В конце концов я выложила бы деньги, но меня поймал какой-то привокзальный пьяница и предложил за двадцать долларов верхнее боковое место в плацкарте. Стоит ли говорить, что я немедленно купила билет и гордо прошествовала в вагон. Вещей у меня не было, я уезжала в том, в чем ушла из дома. Плюс пушистый шерстяной шарф Нонки. В купе ехала семья — муж, жена и двое детей. На первой боковой полке, внизу, — ожиревшая старуха. Я ей очень не понравилась (и действительно, я слишком напоминала бомжа). Поезд шел ровно одни сутки, и в Москву мы прибыли бы на следующий вечер, часов в семь. В предновогоднюю ночь 31 декабря.