Еще на вокзале я попыталась узнать, сколько стоит снять хотя бы койку. В самом отдаленном районе — не меньше десяти долларов в сутки. Моих денег хватило бы на несколько дней.
Ночь была праздничной и счастливой. В окнах квартир домашним теплом блестели лампочки в люстрах, и счастливые семьи рассаживались за столом. Ни один человек из этих семей не понимал, что значит просто сидеть рядом с тем, кого любишь. Они принимали как должное улыбки любимых и радостный блеск в глазах детей. Медленно падал снег и таял на моих губах. Через два часа я стояла в телефонной будке.
— Я не сомневалась, что ты позвонишь. Люди твоей породы исключительно нахальны и не думают ни о ком, кроме себя. Они не понимают, что своим появлением могут скомпрометировать других людей, — голос бывшей подруги вливался в меня раскаленным свинцом. Они не понимают, что могут бросить пятно на чью-то репутацию.
— Послушай, — я охрипла, — я звоню тебе потому, что мне не к кому пойти. У меня нет денег, чтобы снять койку. Оставь свои высказывания. Я просто спрашиваю, могу ли остановиться у тебя или нет. Ответь, пожалуйста, прямо.
— У тебя нет денег, значит, ты не заплатишь мне ни копейки! Тебе что, действительно, некуда пойти?
— Действительно.
— Но, надеюсь, ты теперь сама понимаешь, что отношение к тебе не может быть прежним.
Я молчала.
— Так и быть. Надеюсь, никто не узнает о том, что я впущу тебя на несколько ночей в прихожую. Я впущу тебя только ради нашей старой дружбы. Если б ее не было, я просто выгнала бы тебя на улицу.
Сквозь зубы процедила адрес. Не было ни обиды, ни боли — только мертвая пустота и туман, клубящийся надо мной.
А снег, медленно кружась в свете уличных фонарей, плавно падал на землю. Была новогодняя ночь.
На Лиде был халат из темно-бордового бархата, отороченный чернобуркой. Она не впустила меня в квартиру и говорила на лестничной клетке.
— Из-за тебя я страшно разругалась с мужем. Он недоволен тем, что я собираюсь впустить тебя даже в прихожую. Он считает, что общение с такими, как ты, может скомпрометировать нашу семью. Когда ты последний раз смотрела на себя в зеркало? Наверное, не меньше месяца назад! Ты просто отталкивающая уродина! У тебя вид бомжихи — из тех, что сидят в подземных переходах. Впрочем, этого стоило ожидать! Почему бы тебе не пойти в переход к ним? Впрочем, ладно… В общем, я впускаю тебя в прихожую. У меня всегда было слишком доброе сердце — это мой огромный недостаток. Значит, так. Спать будешь на матрасе с десяти-двенадцати вечера до восьми утра. Утром будешь мыть мне в квартире полы — ведь денег у тебя нет, заплатить за квартиру мне ты не сможешь. У нас был дог, в прошлом году он сдох, думаю, по росту матрас тебе подойдет. Ну, естественно, я запрещаю тебе пользоваться кухней (что-то на ней есть или брать нашу посуду) и категорически запрещаю пользоваться ванной и туалетом. Ты небось раньше на вокзале ночевала, так что нечего мне тут заразу разносить. Так, сейчас убирайся — к нам придут встречать Новый год гости, и они уйдут не раньше половины пятого утра. Значит, явишься в пять. Торчи до утра где хочешь. И не смей сидеть на лестнице! Наши гости занимают очень высокое положение, и я не хочу, чтоб они подумали, что в нашем подъезде завелись бомжи. Если увижу, что ты сидишь на лестнице, позвоню в милицию! Понятно? Теперь пошла отсюда вон!
Дверь захлопнулась перед моим носом. Потом я сидела на вокзале, на полу, и здоровый лоб в форме омоновца орал: «Ты… документы!» Кажется, я бежала от него по темным незнакомым улицам, и в лицо бил колючий снег. По дороге попался маленький кинотеатр, открытый всю ночь. Я купила билет и вошла в полупустой зал. В фойе был телевизор. Людей было немного — несколько одиноких стариков и пьяница, валявшийся на полу. Часы пробили двенадцать раз. Наступил Новый год. «Деточка, поздравляю», — повернулась ко мне старушка в рваном детском пальто. В разбитом зале кино пахло мочой и мышами. Помню, как, свернувшись в неудобном деревянном кресле, я смотрела в темный пол (не обращая внимания на экран), и в сплошной темноте боль вытекала из меня, смешиваясь со слезами, и казалось, что, кроме одиночества и невыносимой боли, ничего больше не существует на этой земле.
Глава 11
Несколько этих дней навсегда останутся самым страшным воспоминанием в моей жизни. До сих пор не могу понять, откуда взялась во мне сила, позволившая не сойти с ума или не покончить с собой. Никогда меня не унижали более жестоко, и никогда я не была менее уверена в себе. В первую ночь в прихожей бывшей подруги я вдруг почувствовала, что стала забывать лицо Андрея. Это был признак самой страшной трагедии. В ту ночь (вернее, ранним утром Нового года) я вела с собой оживленный диалог: