— Вчера на вокзале тебя пытались арестовать за бродяжничество. Неужели ты считаешь, что сможешь пройти туда, куда хочешь попасть, маньячка?
— Считаю! Я сделаю все, чтобы туда попасть. Любой ценой. Способы и средства меня не интересуют. Времени у меня нет.
— Если разобраться по-настоящему, ты даже никогда не любила Андрея.
— Это неправда.
— Да брось. Разве что в самом начале, еще до вашего брака. Да и он тебя никогда не любил. Вспомни, сколько раз ты собиралась подавать на развод, но почему-то не довела дело до конца. Вспомни, что он с тобой сделал. Зря ты не воспользовалась своей свободой. Ведь теперь ты могла бы попытаться выйти замужвторой раз, и кто знает — вдруг тебе повезло бы больше?
— Может быть. Признаюсь, я часто думаю об этом. Еще месяц назад я, пожалуй, и смогла бы так поступить. В какой-то определенный период. Иногда я даже готова была убить себя за собственную непреклонность. Иногда я презираю себя и ненавижу. Впрочем, так было раньше. Но не теперь. Теперь — не могу. Так надо.
— Надо кому? Где гарантия, что, если твоего мужа освободят, через год ты не подашь заявление о разводе уже окончательно? Ты же не любишь его! Ни капли не любишь!
— Не люблю. Но он мне нужен.
— Тебе следует вернуться к прошлой жизни — это еще возможно сделать, и начать поиски второго мужа. Ты — женщина, созданная для счастья и любви. У тебя есть все права на счастье, и ты обязана подумать о себе.
— Я никому ничего не обязана! Слышишь?
Но шум воды в трубах заглушал подлые слова, и, пытаясь воскресить в памяти лицо Андрея, я проваливалась в черную безатмосферную пустоту. Это было дико и страшно — стертое в памяти лицо с расплывшимися чертами, удаляющееся от меня все дальше и дальше, словно насмехаясь надо мной.
Утром по договоренности мыла пол. После некоторых сомнений бывшая подруга сжалилась и разрешила мне пользоваться ванной и туалетом, даже позволила принять душ. Горячая вода царапала мои руки, когда я занималась уборкой. Наверное, я не мыла полы лет пять.
На улице было холодно, снег хрустел под ногами. Первого января был выходной, поэтому целый день я убила на то, что просто бродила по улицам, пытаясь познакомиться с городом чуть лучше. Теплый пушистый шарф заиндевел по краям, мне даже показалось, что на щеках моих выступил иней. 2 января путь мой лежал в центр к первому попавшемуся справочному бюро. Вскоре я раздобыла один адрес. Дома, еще ничего не зная о банде Филядина, я рассчитала, что обратиться будет лучше всего именно в эту инстанцию.
Помню спертый воздух приемной. Толпа озверевших людей. «Ходют и ходют, главно шоб без очереди», — злобный шепот одной раскормленной тетки.
— Вы куда? — вытянулось лицо секретарши.
— На прием.
— Через месяц. На этот записаться уже нельзя. Люди ждут по несколько месяцев.
Я нахально уселась на один из стульев в приемной и заметила, что всклокоченная прическа секретарши усыпана перхотью.
— Женщина, я вам что сказала? Нечего тут сегодня сидеть! Вас не примут! Уходите!
Сижу и молчу. Глаза девицы вылезают из орбит. Нос морщится от крика.
— Вам что, не ясно? Что вы комедию ломаете? Я сказала — вон отсюда! Ишь, тварь наглая! Я сейчас вызову охрану! Совсем совести у людей нет!
— Женщина, шо ты тут села? Ты думаешь, вперед всех пролезешь? — Дородный мужчина встал и подошел ко мне. — Вот тварь наглая! Я к тебе обращаюсь! А ну вали отсюда, а то щас в окно выкину.
Он выглядел весьма устрашающе со своими огромными кулаками. Я не пошевелилась — ноль эмоций. Посетители приемной начали заметно роптать. Из-за обитой кожей двери высунулась красная щетинистая очкастая физиономия.
— Люся, не мешайте работать! Что за галдеж? Что происходит?
— Петр Егорович! — Девица истерически вскочила из-за стола и бросилась к нему. — Эта женщина тут уселась вот! Я ей сказала, что на этот месяц приема нет, а она села и не собирается уходить. Петр Егорович, может, я вызову охрану? — У девицы были толстые кривые ноги.
Косой мужской взгляд в мою сторону. Закидываю ногу на ногу, покачивая носком кроссовки, грудь вперед. Взгляд теплеет.
— Вот эта женщина? — говорит Петр Егорович. Подходит ко мне. Взгляд совсем уже теплый.
— Вообще-то сегодня я вас принять не смогу… Но так и быть — дождитесь конца приема, а там что-нибудь придумаем.
Бросаю свою самую ослепительную улыбку. С этой минуты становлюсь личным врагом секретарши. Народ в приемной молчит. Отсчитываются часы.