— Подождите здесь, — сказала серая личность, — сейчас его приведут. Но должен вас предупредить, чтов вашем распоряжении только полчаса. Так распорядилось начальство.
И вышел. В комнате остался один охранник, он встал у двери. Я поняла, что, кроме охраны моего супруга (это чтоб я не унесла его в сумке — глупая шутка, юмор висельницы), в его обязанности входило также дословное прослушивание нашего разговора. Я подошла к окну — в него были видны клочок неба и плиты двора. Мой страж щурился на свет. У меня пересохли губы. Чтобы не видеть физиономии охранника, вновь принялась смотреть в окно. В воздухе растворялись минуты. Я обернулась.
В проеме дверей стояла тень, оставшаяся от моего мужа. Сколько раз, представляя эту сцену, я мечтала, что подумаю, сделаю, что скажу. Может, брошусь на шею, расцелую и пообещаю любить, что бы ни произошло. Может… Может…
И вот стою, как дура, на фоне решеток окна и чувствую только, как трескаются пересохшие губы и в горле — сухость, в которой застревают слова. Тень моего мужа переступает порог комнаты под аккомпанемент вновь захлопнувшейся двери (господи, сколько будут захлопываться в душе моей эти двери!..) и говорит сухим, совершенно незнакомым мне голосом:
— Ну, здравствуй…
Я облизываюсь, как полная идиотка, со стороны так же глухо звучит мой голос:
— Здравствуй.
Мы садимся к столу. Это самое страшное, что делает тюрьма, превращая двух близких людей в чужих. Это не Андрей. Это тень. Неужели это все, что от него осталось? Сидящему передо мной мужчине лет сорок пять, не меньше (не двадцать восемь). Сетка густых морщин на темном лице, до неузнаваемости заострившиеся черты. Стрижен почти налысо, и больше нет черных вьющихся кудрей, в художественном беспорядке спускающихся ниже плеч. Нет озорного веселья в темных глазах — в них только застарелое, как ревматизм, страдание. Сутулые плечи, костлявые руки. Господи, он страшный! Просто страшный! Вдобавок тюремная одежда. Мне хочется кричать.
— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он. Охранник внимательно слушает наш разговор. Мы сидим друг против друга, пытаясь спрятать собственные взгляды. Два полумертвых (или уже мертвых) человека. Мне хочется взять его руки в свои и прижаться к ним губами, прося прощения за свой наряд и за слой светлой помады на губах. Но в присутствии чужого человека я ни за что не смогла бы это сделать.
— Как твои дела? — Светский тон, но глаза говорят другое. На мгновение молнией мелькает детское «забери меня отсюда», а потом взгляд вновь гаснет.
— Ты болен? — Почему я спрашиваю об этом? Мое сердце подсказывает — так не может выглядеть здоровый человек.
— Нет! — Слишком резко, чтобы ему поверить. — Я слышал, ты ушла с телевидения. Нашла что-то лучшее?
— Я не работаю.
— Понимаю. Ждешь суда…
— Я наняла опытного адвоката. — Зачем я несу подобную чушь?..
— Куда думаешь устроиться, после суда, конечно?
— Не знаю.
Почему, за что мы сидим друг против друга словно чужие, почему совершенно противоположное пустым, заученным фразам говорят его глаза…
— Таня… ты… Ты прости, что я разбил твою жизнь… я… Видишь ли…
— Не смей!
— Суд через три дня.
— Я знаю.
— Постарайся начать новую жизнь. Потом.
— Что?
— Ну… выйди замуж.
— Андрей!
— Ты молодая, очень красивая, у тебя еще будет много шансов начать все сначала. Ты найдешь человека, с которым тебе повезет больше.