Постепенно он привык считаться одним из самых известных, престижных молодых художников. Он не пил, не притрагивался к наркотикам и даже не изменял мне, но его депрессия была одной из самых жестоких. Денежный поток хлынул в мои руки. Андрей никогда не считал, сколько зарабатывает в точности, ему было все равно, он не обращал на это внимания и постоянно забывал потребовать денег там, где ему обещали заплатить, но не выполнили обещания. Я занималась его финансовыми делами, и я выбивала деньги, а тем временем депрессия медленно сжигала его душу (а может, душа бывает только у талантливых художников?). Однажды посреди ночи я проснулась и увидела Андрея сидящим в темноте за столом, обхватив голову руками. Я зажгла лампу. Черты его лица осветились, и я увидела, что он плачет. Я никогда не видела его слез. Я чувствовала, что ничего не следует говорить. Он заговорил сам, и голос его звучал странно:
— Все это не то, понимаешь? Происходит не со мной, я не то должен был сказать. Я хотел другого, но не смог. Я знал, что должен делать, но не смог! И это почему-то никто не может понять… Я продаюсь, я лгу… Я не хочу… тоже… всегда… вот так… Я бездарность… понимаешь? Бездарное, тупое ничтожество… ничего не могу…
Следовало ли мне что-то сказать? Каждое из его слов было правдой. Он действительно оказался бездарен. Если он понимал, значит, не был потерянным до конца. Кроме меня, ни один человек на свете не замечал происходящих в нем перемен. Прежних друзей оставалось все меньше и меньше. В самом начале успеха Андрея его покидали решительно все — преднамеренно, жестоко, специально стараясь причинить боль. Андрей прекратил работать и неделями не заходил в мастерскую. Я не пыталась на него влиять. И вот в самый тяжелый период для Андрея и со мной разразилась довольно приличная по своим масштабам катастрофа.
Я перешла на пятый курс института и стала писать диплом. И когда мой дипломный проект был уже на середине, оказалось, что у меня есть один несданный экзамен за третий курс. Один-единственный экзамен, по которому я имела устойчивую двойку. Меня вызвал к себе руководитель и сказал, что по правилам высшей школы я не имею права приступать к диплому, если есть несданный экзамен. Документы затерялись, и раньше о моем «хвосте» не было известно. На ликвидацию задолженности мне даются две недели. Если же в течение двух недель задолженность не будет ликвидирована, к диплому меня не допустят и отчислят из института. Я пришла в ужас — ведь я проучилась в институте без малого пять лет! И теперь, когда осталось всего несколько месяцев… Ситуация была нелепой. Договориться с преподавателем я не смогла. Это была женщина лет сорока пяти с ужасным характером. Конфликт произошел из-за пропуска, который ошибочно она отметила в своем журнале и ни за что не хотела исправить.
Но на занятии я была! Она назначила мне отработку в воскресенье. На отработку я не пошла, потому что в этот день была презентация частной галереи, в которой собирались открыть выставку Андрея (галерею открыл его приятель). Не пойти я не могла. Я подошла к ней, объяснила ситуацию и попросила назначить отработку на другой день. Она уперлась. Так и пошло — она не допустила меня к экзамену, поставила в ведомости двойку, и в результате на пятом курсе у меня обнаружился один несданный экзамен. Я хотела пересдать зав кафедрой, но она пригрозила, что устроит скандал, и завкаферой не захотел портить с ней отношений. Договориться я не смогла. Не помогло ничего — ни деньги, ни путевки в круиз по Средиземноморью, ни тряпки! Все было бесполезно. Она не хотела принимать у меня экзамен из принципа.
Прошло две недели. Экзамен я не сдала. А еще через неделю мне выдали справку о незаконченном высшем образовании и отчислили из института. Теперь уже я впала в отчаяние. Это был слишком тяжелый удар. Я осталась без работы, без перспектив, без надежного источника существования (не было никаких гарантий, что завтра поступление денег за мазню Андрея не прекратится). Я совершенно не знала, что буду делать.