А может быть, то, через что я попала, и был парадный вход? Но это было более чем смешно, хотя… только несколько человек, кроме меня, знали точно, какие суммы от продажи наркотиков отмывались в этом самом ночном клубе. Они знали даже больше, чем я: кто конкретно их отмывал.
В зале приглушенно работал кондиционер, и от этого было довольно прохладно. Перевернутые стулья лежали на столиках. Чисто вымытый пол блестел. Клуб спал, готовясь к новой сумбурной и яркой ночи. И от него несло бездомностью, словно от старого уличного пса…
Тем не менее я точно знала, что человек, которого я ищу, до сих пор был в этом помещении. Он никуда не выходил с ночи. Другой вопрос — сможет ли он говорить.
Пустота напоминала застывшие в воздухе хлопья. На пустой сцене поблескивала старая аппаратура (в клубе «Гватемала» не выступал никто из модных артистов). Я вышла на середину и стала ждать, заметит ли кто-нибудь мое присутствие. Никто не отреагировал. Тогда я громко крикнула:
— Эй!
От стен сразу же отразилось и покатилось вдоль столиков эхо.
— Эй! Есть здесь кто-нибудь?!
Мне аккомпанировал только собственный голос. Заходи, кто хочет, бери, что хочешь… Что за чушь!
— Здесь кто-нибудь есть?
Неужели все уже вымерли? Но еще вчера вечером тот, кого я так долго ищу, был жив и был здесь. Мне рассказывали об этом…
— Долго мне еще тут стоять? Кто-то наконец выйдет?
Сбоку возникла какая-то тень и, приближаясь, полностью материализовалась молодым парнем с заспанным, испитым лицом.
— Чего орешь? Хочешь что-нибудь выпить?
Интересная история! Судя по грязным джинсам, лоснящимся волосам, липкими комьями свисающим на плечи, и тупоумным, заспанным глазкам, потерявшим всякое выражение, он уже давным-давно выпил — и не только. (Интересно, как в полутемном помещении я сумела все это разглядеть?)
— Я не хочу выпить.
— Тогда чего же ты хочешь?
— Я ищу одного человека… Мне нужен Максим.
Фигура потянулась, зевнула и почесала за ухом.
— Ну, я Максим.
Я остолбенела и растерялась.
— Мне нужен Максим — директор этого клуба.
— Ну, я директор. Чего надо?
— И студент четвертого курса юридического института? Вернее, академии?
— Слушай, чего тебе надо? Ты сама не знаешь, кого ищешь?
— Если честно, я действительно не знаю тебя в лицо. Но если ты Максим…
— Я Максим. Чего ты привязалась? Ты из налоговой? Или из ментовки?
— Нет.
— Тогда зачем я тебе?
— Поговорить.
— А какого хрена я буду с тобой разговаривать?
— Потому что у тебя нет другого выхода.
— Не понял. Так ты все-таки из ментовки?
— Нет. При чем тут это?
— Тогда что?
— У нас с тобой есть общие знакомые.
— Кто, например?
Наступил решающий момент. Собрав в кулак всю силу воли (я блефовала, и так открыто, что если бы он был в нормальном состоянии, то сумел бы это распознать), я сказала:
— Нина.
Он никак не отреагировал, к моему огромному удивлению. А может, у наркоманов и алкоголиков просто стерты и подавлены все нормальные человеческие чувства? Не знаю. Опыта в подобном общении у меня нет. Он никак не отреагировал, только, выдержав несколько секунд паузу (я поняла, что он думал), сказал:
— Ну и что с того? Нина давным-давно умерла. Зачем же мне с тобой говорить?
— Затем, что, если ты не будешь со мной говорить, я докажу, что это ты убил Нину.
Тут он задумался посерьезнее — на его лице отразилось некое подобие мыслительного процесса. Потом очнулся:
— Чушь собачья! Нинка сама себя убила — я это и в ментовке сказал!
— Что ты сказал в ментовке?
— Нина сама себя убила! Это было самоубийство! Я не знаю, кто ты такая и что тебе нужно, но лучше тебе отсюда валить!