Значит так, паря. Вот тебе рабочий инструмент, - он сунул ему в руки грязную лопату, - береги его, отвечать будешь головой. Понял?
Понял.
Работа у тебя будет не сложная. Я бы даже сказал так: работа будет легкая, но тяжелая, - скаламбурил Петрович и довольно хохотнул, - а именно: залезаешь в разгруженные вагоны и зачищаешь их от остатков щебня. Задачу понял?
Понял, - ответил Димка.
За деньгами придешь ко мне в шесть. Понял?
Понял.
С лопатой придешь, понял? - Петрович благодушно улыбнулся.
Понял, - Димка улыбнулся в ответ. Настроение повышалось.
Тогда вперед, паря, раз ты такой понятливый! - напутствовал его поощрительным хлопком по плечу Петрович.
За разгрузку щебня, песка, каменного угля Димка получал копейки, и с тоской понимал, что такими темпами до Москвы он доберется не скоро. Зато во время работы в голову лезли разные мысли. Например, почему одни люди вот так, как Петрович или его сотоварищи по горке, или его мама, или тетя Феня, дядя Боря тяжело и безропотно зарабатывают на хлеб и ничего не собираются менять в своей жизни, а другие, как Стас, например, живут хорошо и богато и всегда им надо еще чего-то - новее, больше, лучше, дороже? Почему одни довольствуются малым, а другим нужно много?
Или, например, почему одни с легкостью идут в бандиты, а другие лучше будут голодать или умрут, чем станут бандитами? И почему сейчас почти полстраны бандитов? Почему в одной стране люди такие разные? А пошел бы он в бандиты, предложи ему кто много денег? «Ни за что!» - спешил ответить себе Димка, будто боялся поддаться искушению быстрых денег. И что делать с институтом? Куда поступать? И надо ли? Кому сейчас, в лихие девяностые, нужно это образование, если профессора челночат и торгуют на рынках?
Вопросов было больше, чем ответов. А еще все чаще и чаще возникал соблазн позвонить Стасу с просьбой одолжить деньги и помочь найти работу. И если бы не дурацкая гордость, да еще какое-то дикое упрямство, смешанное с обидой на друга и злостью на себя, он позвонил бы. Но получалось, как в том анекдоте: «Дяденька, дайте, пожалуйста, попить, а то так есть хочется, что даже переночевать негде». И он не позвонил. Сам виноват - сам выкрутится.
Днем он разгружал вагоны, втирая в потное лицо пыль, сажу и грязь, а ночью засыпал крючком на жестких вокзальных сиденьях, ощущая противную вонючесть собственного тела и холод сырых ботинок. Он представлял сытое, довольное лицо Стаса и клялся, что когда-нибудь у него тоже будет такое сытое, довольное лицо, но только он никогда не оставит друга в беде. Он добьется успеха и все у него будет хорошо. До успеха и благополучной жизни оставалось еще несколько лет, а пока Димка спал третью ночь на вокзале и не знал, что она будет последней.
Под утро его грубо растолкал милиционер и, не получив должной мзды за незаконное проживание на вокзале, доставил Димку в отделение милиции. Через сутки, как раз в канун нового года, его выпустили из отделения, и он встал покурить под козырьком. К извечным русским вопросам «что делать?» и «кто виноват?» прибавились вопросы «куда идти?» и «где ночевать?» Денег не было. На вокзал больше не сунешься. В ментовке с него стрясли все заработанные деньги и выгнали без копейки. Он чувствовал себя наивным Буратино в стране дураков или щенком, которого пинком выставили за дверь. Второй раз он вляпывается в дерьмо. Что ж это такое? Может он какой дефективный или просто невезучий такой? Он был зол на себя и ментов так, что его трясло. На душе было хуже некуда. Да и, кажется, ко всем бедам он еще и простудился: тело ныло и ломило, голова болела. В общем, колбасило по полной.
Что пригорюнился? - услышал он сзади ироничный голос и обернулся.
Чуть в стороне стояла, прислонившись к стене, и докуривала сигарету симпатичная женщина лет тридцати пяти. В том, как она держалась, просматривалась дерзкая, нарочитая уверенность. Из-под серой вязаной шапочки выглядывали рыжие волосы, и Дима почему-то подумал: «Наверное проститутка». Ему бросились в глаза пластмассовые серьги кольцами и розовая перламутровая помада на пухлых, в форме амурного сердечка губах. От этих сочных губ он не мог оторвать взгляда. Хотелось трогать их и ощущать податливую мягкость. По телу прокатилась горячая волна и запульсировали органы, о существовании которых он забыл в последние дни.
Да нет, у меня все в порядке, - выдавил он из себя, ощущая бульканье сердца в районе горла.
Женщина, не спеша, подошла к импровизированной пепельнице-ведру, возле которого стоял Димка, прицелено, двумя пальцами стрельнула в нее непотушенный окурок и, видимо, заканчивая какой-то внутренний монолог, презрительно сопроводила короткий полет бычка словами «Да горите вы все в аду!» Димка, как никто другой, разделял ее проклятие, адресованное, как ему показалось, ментам.