Голова нещадно гудела. Разворошенный улей, а не голова. Потом в ней вдруг что-то щелкнуло, лопнуло и улей замолчал. Все внутри и вокруг стало теплым и невесомым - видимо, обезболивающие таблетки, выпитые за день, наконец подействовали разом, и боль прорвалась слезами. Они щекотно стекали по вискам в волосы, пробирались там извилистыми тропинками к шее и расплывались на подушке холодными, мокрыми пятнами. Лучше бы так скатывались и уходили бы, как в песок, плохие воспоминания! Так нет, они живут с тобой, мучают и будут мучать, покуда в здравой памяти пребываешь или совесть не потерял.
Зимина я знала с семи лет и влюбилась в него, красивого и взрослого, ранним утром первого сентября, когда он, ученик одиннадцатого класса, поднял меня, первоклашку, высоко на руки и по традиции торжественно пронес перед всей школой. Невероятно гордая, я изо всех сил трезвонила колокольчиком над его ухом, возвещая начало учебного года. После прохождения почетного круга он поставил меня на асфальт, поправил съехавший с моих тонких, светлых волос большой праздничный бант и улыбнулся:
- Здорово ты звонила колокольчиком! Так громко, что я чуть не оглох.
Я смутилась, и чтобы скрыть это, быстро крутанулась на каблучках новеньких туфель и побежала к классу, но буквально через несколько метров угодила в небольшую скользкую лужу и упала в нее навзничь. Еще минуту назад я была вся такая нарядная и гордая, а теперь на глазах всей школы барахталась в грязной жиже и готова была заплакать от стыда и обиды. Димка быстро подскочил ко мне, выдернул из лужи, поставил на ноги и краем своей чистой рубашки аккуратно стер грязь с моего чумазого лица, вытер руки. Так мы подружились.
Наша дружба длилась целый год, пока он не закончил школу и не ушел в армию. Я ждала его возвращения длинных два года и сначала хвасталась всем, что у меня есть друг - пограничник, а потом стала привирать, что Димка - мой брат и когда он вернется из армии, то накажет всех моих обидчиков. К концу второго года я уже и сама уверовала в эти выдумки и считала Зимина своим братом. Было ли это детской любовью или эта была потребность во взрослом защитнике - я так и не поняла, но прикипела к нему всей душой и любила до последней капельки.
Я выросла с бабушкой. Папа умер, когда мне было три года. В тот злополучный день он выпил на работе грамм двести водки за здоровье какого-то именинника и через сутки скончался в страшных болях от ожога пищевода. Судачили, что его специально отравили, потому что он перешел кому-то дорогу и стал начальником цеха. В его-то годы молодые, да сразу начальник! Больно резвый... Мама запила с горя так, что спустя полтора года бабушка забрала меня к себе. «На время», - думала она. Мы уехали в небольшой городок под Хабаровском, и я хорошо помню, как в дороге бабуля вкусно кормила меня вареной курицей с яйцами и как спокойно спалось мне под ее незнакомым, но таким надежным и мягким боком. Помню перестук колес поезда, уносившего меня все дальше и дальше от беспутной матери, которая отдала меня бабушке легко, как совсем ненужную вещь.
- А не надо меня учить жить, я сама жизнью ученая! - кричала она, когда бабушка, вконец растревоженная пьяным бредом, который дочь каждый раз несла по телефону, выпросила на работе три дня за свой счет и приехала к нам. - Не нравится, как живу, так и вали отсюда! И малую забирай, коли боишься за нее. Мне свою личную жизнь устраивать надо, а она мне только мешает! Где ей здесь место? Неетуу!
Мать скривилась в язвительном поклоне, рука пьяно взметнулась вверх, описала неровный полукруг в спертом воздухе, провонявшем бычками, дешевым пойлом и немытой посудой, упала и бессильно повисла вдоль исхудавшего тела, укутанного в цветастый халат.
- Что же ты делаешь со своей жизнью, дочка? На тебя ж смотреть страшно. Ты ж как Валька стала, помнишь, которая пьяная замерзла зимой на улице! Помнишь, как ты осуждала ее? А теперь сама как Валька стала. Так у той хоть дети выросли, а ты?! У тебя ж дитё малое! Что оно видит? Да разве ж можно так? Во что ты превращаешь себя? Пьешь беспробудно, мужиков водишь, дома грязь, как в хлеву. Поехали ко мне! В родных стенах начнешь все заново, а я помогу тебе всем, чем могу.
- Ха! Поехать в эту дыру?! Ну насмешила! Да и чем, чем ты мне поможешь? Ты, которая всю свою жизнь гордо просрала! Чем ты мне можешь помочь? Только если и мою жизнь просрать? Да что ты вообще про жизнь знаешь-то, господи? Ну уж нет! Вали отсюда со своими нравоучениями и не указывай мне, как жить! И эту, - она мотнула головой в мою сторону, - забирай себе и воспитывай, как хочешь, коли добрая такая! А не заберешь, так я ее цыганам отдам! - пригрозила она. - Две канистры спирта за нее обещали, между прочим.