Стас позвонил в декабре, сказал, что одной довольно известной певице М. требуется в группу танцор и, если Димка приедет, он представит его эстрадной диве. Сам Стас «выбыл из игры»: батенька приставил к нему охранника и под его бдительным оком Стасу предстояло закончить два последних курса МГИМО и вступить на лощеный дипломатический путь в какой-нибудь благополучном туманном Альбионе. Так обещал папенька. Честно говоря, охранник был уже не нужен. Армия хорошенько вправила Стасу мозги, там он увидел таких людей и такой мир, что испугался потерять свой рай. На то и был расчет практичного отца.
А Димка под тяжелые вздохи матери стал собираться в Москву.
- Ты, сынок, конечно, езжай! Езжай. Я все понимаю, надо попытать счастье, что тебе здесь делать с твоими способностями. Только боюсь я: в Москве этой ведь каждый за себя, а ты такой добрый, доверчивый, вдруг обманут тебя, втянут во что нехорошее? Молодой ты еще! - Она покорно утирала редкие слезы - будто кран какой открыли у нее в голове, и он все время подтекал.
Повод для тревоги у нее был весомый. Вот также, как сейчас сын, уехал семнадцать лет назад за хорошей жизнью ее муж - отец Димки. Уехал - и не вернулся. Пропал в прямом смысле слова. Позвонил, что добрался, устроился работать на какой-то стройке и все - пропал без вести человек. Ни в мертвых его нет, ни в живых не числится. И она - ни вдова, ни замужняя жена. А ведь какие планы они строили! Перебраться в Москву, зажить по-человечески, ходить в театры, музеи, дать сыну хорошее образование, женить, внуков растить - чтоб все, как у людей было: спокойно, достойно, с достатком.
Ох, сколько слез она выплакала в те первые годы, сколько сомнений пережила и обиды натерпелась. Народ ведь у нас какой: охотнее верит в плохое, чем в хорошее. Придет человек на работу с синяком, так ни одна собака не поверит, что он упал или ночью неосторожно в дверь вписался. Так и с ней вышло: за спиной шептались, что муж устроился в Москве, да и бросил ее с сыном. Со своим самоваром, мол, в Тулу не ездят...
А теперь вот и Димка собрался в Москву. Ох, не случилось бы с ним какой беды! И парень этот, сынок богатеньких родителей, не нравился ей. Не втянул бы он ее простодушного сына в какую авантюру. И этот шоу-бизнес не давал ей покоя... Там же все пьют, наркотики употребляют или вообще гомиками (прости, Господи!) становятся. И что это за профессия такая для мужика - танцевать?! Куда только мир катится?
Но Димка уверял ее, что за зиму осмотрится, а весной поступит в вечерний институт, ну а подтанцовка - это просто работа, за которую платят хорошие деньги, не собирается он всю жизнь танцевать.
- Дим, а, может, лучше в Хабаровск или Владивосток поедешь? Все поближе будет. На что тебе эта Москва сдалась, а, сынок? - спрашивала она без особой надежды.
- Ну мамуль, ну сколько можно одно и тоже? Никуда я не денусь и во все тяжкие не пущусь. Не бойся ты! Я же понимаю, что у меня есть ты. Теперь я буду нести за тебя ответственность. Вот устроюсь в Москве, начну зарабатывать, и ты обязательно приедешь ко мне, походишь по театрам, выставкам. Я куплю тебе билет на твою любимую Доронину.
Она оглядывала крепкую, возмужавшую фигуру сына, любовалась чуть рыжеватой щетиной на небритых щеках, светлыми кудрями и сердце ее сладко и горько щемило: весь в отца. В браке она прожила пять счастливых лет и в душе, как икона в красном уголке, муж всегда стоял на почетном месте. И Димку она всегда равняла на него, не давая поводов думать, что отец бросил их. Не бросил. Пропал. Какая-то страшная беда с ним случилась, иначе они были бы вместе.
Не похоронив мужа, она так и маялась: то верила, что он жив, то верила, что мертв. Иногда он мерещился ей в незнакомых мужчинах: то лицом, то фигурой, то походкой они были похожи на ее Костика. Хорошим человеком был ее муж. Говорят, время лечит. Глупости какие! Нет, время просто затягивает рану, а рубец остается, а под ним ткань немеет или болит. Она посмотрела на фотографию мужа - молодой, смеется гордый, что рыбину в пол своего роста поймал - и мысленно обратилась, к нему, как к ангелу-хранителю: «Не дай сыну пропасть! Помоги, будь рядом!»
Что меня всегда удивляло в Димке, так это его доброта. Вот скажите, зашел бы другой двадцатилетний парень проститься с какой-то там третьеклашкой, которая вбила себе в голову, что он ее брат? А Димка зашел. На улице было аномально холодно: минус тридцать. Птицы камнями падали с неба. Мы с подружками отогревали их в подъезде под батареями, но ни одну не могли оживить, поэтому каждый день в те лютые морозы мы выдалбливали в затвердевших сугробах маленькие могилки, хоронили оттаявшие тушки и мастерили из веточек крестики над ними.