– Знаю, Каллум. Конечно, она переживала ужасные времена, но, господи, мне было еще хуже. Дедушка и бабушка умерли, когда я закончила школу. Потом умер папа. Жизнь изрядно нас потрепала и побила. Думаю, что мама дошла до ручки. Она настояла на том, чтобы я сдала анализы. Я искала лучик надежды и верила, что каким-то чудом выиграю в этой генетической лотерее, но не выиграла. Желая подвести черту под самым худшим годом нашей жизни, я поступила на юридический, и мир на короткое время стал моей раковиной. На следующей неделе я выяснила, что у меня тоже болезнь Хантингтона, а CAG-повторы частые. Лет через двадцать, если не раньше, мне предстояло встать на дорогу, ведущую в ад. Мне тогда очень нужна была моральная поддержка, но мама совершенно съехала с рельс, так что я осталась разбираться один на один со всем, на меня навалившимся.
– Сочувствую, Лайла.
– Я выжила. Я со всем справилась. У меня просто не было другого выхода. Я знала, что жизнь слишком коротка, по крайней мере, моя жизнь.
Кажется, Лайла пыталась шутить, но я не рассмеялся.
– Значит, ты все же решила поступить в университет?
– Мама не хотела. Она считала, что, если мне осталось лет пятнадцать полноценной жизни, я должна выжать из них все, что только можно. Она хотела продать ферму, чтобы я смогла попутешествовать по миру, пока в состоянии. Мама даже предложила отправиться со мной.
– Но ты все равно решила учиться.
– Я уже и так успела повидать мир. Я знала, что там есть, в большом мире. Мне хотелось знаний, информации, хотелось встретить вызов судьбы, но более всего я нуждалась в стабильности. Я мечтала немного побыть нормальной, прежде чем начнутся безумие и судороги.
– И тебе удалось.
– На самом деле удалось. У меня была замечательная жизнь, Каллум.
– И твоя мама изменила свое мнение.
– Да. Когда мама справилась со своим кризисом, она стала, что называется, первоклассной матерью, но я все равно не сказала ей, когда у меня проявились первые симптомы. Я просто ничего ей не рассказывала, но знала, что она и так поймет. Харуто ей не слишком нравился. Когда мы решили уехать и попробовать лечение стволовыми клетками, я ей сказала, что мы просто отправились путешествовать. Я общалась с мамой по электронной почте, писала так, чтобы у нее сложилось впечатление, будто я стараюсь взять от жизни все, что возможно.
Лайла слегка повернулась в постели, прижимаясь ко мне плотнее.
– Значит, ты перестала чувствовать собственные ступни. Из-за этого ты никогда не носишь туфли?
– Ну, неприятно, когда не ощущаешь землю под ногами… Но нет, дело не в этом. Я и прежде ходила босиком. Ненавижу чертовы туфли.
Я скорее почувствовал, чем увидел, как она улыбается в темноте.
– Харуто долго болел, прежде чем умер?
– Несколько месяцев. Самостоятельно он мог только дышать, а во всем остальном был словно овощ. Он так и не пришел в сознание. Я солгала всем, заявила, что мы попали в автомобильную аварию. Я даже его родителям ничего не сказала. Соврала, что с лечением стволовыми клетками ничего не вышло и мы решили немного развеяться, покататься по Мексике, а потом попали в аварию. Идиотская ложь. Они должны были знать правду, но я просто не смогла сказать этим милым людям, что Харуто умирает, а я жива.
– Сожалею, Лайла.
– Хуже того: я больше с ними не общаюсь. Когда Харуто умер, я сходила на его похороны, мы вместе поплакали, я пообещала, что буду звонить, и не выполнила свое обещание. Мне было слишком тяжело.
– Уверен, они поймут.
– Возможно.
– И что ты собиралась делать дальше? Заниматься адвокатской практикой?
– Когда ты в безнадежной ситуации, самое лучшее заключается в том, что тебе не нужно строить планы. Не помню, чтобы у меня были хоть какие-то надежды на то, что лечение подействует. Я просто не могла ничего не делать, только сидеть и ждать, когда мой мозг начнет меня предавать.
Я задумался, пытаясь представить, как чувствовал бы себя, оказавшись в ее положении. Я уже начинал считать себя экспертом по болезни Хантингтона, вот только не мог вынести мысли, что придется наблюдать за медленной деградацией Лайлы.
– Ты видела своего отца, когда он уже был болен?
– Да… довольно часто.
Я услышал, как переменился тон ее голоса. Когда Лайла рассказывала о себе, даже о Харуто, она старалась казаться невозмутимой, но как только я упомянул ее отца, в ее голосе появилась горечь.
– Это было просто ужасно. Из энергичного, полного жизни человека он… Папа не мог сидеть, стоять, даже лежать спокойно. Хорея так прогрессировала, что папа все время двигался, даже не понимая, что делает. А затем он начал сходить с ума. Постепенно он превратился в дергающееся бездушное тело, живущее в доме для хронических больных.