Я снова повернулся к братьям, и в их озабоченных лицах увидел сходство с нашими родителями.
– Пожалуйста, давайте встретимся после похорон. Думаю, нам стоит выпить пива вместе.
Ведущий продекламировал какие-то нелепые стихотворения, которые отобрала Пета. Потом прозвучало несколько медитативных, задумчивых песен. Одну из них Пета, конечно же, исполняла сама. Голос ее дрожал, но она ни разу не сфальшивила даже тогда, когда по ее лицу катились слезы. Временами мне хотелось наклониться к Лайле и прошептать ей, что ее мать – актриса до мозга костей, даже при таких обстоятельствах. А потом я вспоминал, что Лайла покинула меня навсегда и мои, мягко выражаясь, идиотские комментарии она никогда не услышит.
Поминальную речь, посвященную Лайле, мы в общих чертах разделили между собой таким образом: Пета рассказывала о детстве и юности дочери, Алан говорил о ее работе, мне же выпало рассказать о женщине по имени Лайла. Когда Пета заняла место за пюпитром, то стала на удивление красноречивой и стоически спокойной. Она сжала все чувства в кулак и позволила лишь нескольким уместным в такой ситуации слезинкам скатиться по ее лицу. Если бы Лайла сидела рядом со мной, уверен, она бы осталась недовольной и принялась бы отпускать колкие замечания, требуя больше эмоций. Какой бы искренней ни была речь Петы, ее сырой материал, за подготовкой которого я мог наблюдать в последние дни, был теперь хорошо обработан, доведен и выверен. Пета всего лишь играла роль в написанном ею же мюзикле, посвященном горю.
За ней последовал Алан. Сквозь слезы он принялся перечислять, казалось, бесконечный список тех дел, которыми Лайла занималась за последние несколько лет. В толпе раздался грустный смех, когда Алан упомянул о ее «не совсем победах». Когда же он заговорил о том вкладе, который Лайла внесла в фирму, воцарилась полная шорохов тишина.
– Я не хотел заниматься экологией. Никто из партнеров этого не хотел. Дело в том, что на этом не заработаешь много денег. А еще, когда Сёрша озвучила эту несуразицу, она была одним из наших ведущих специалистов по коммерческому праву и не могла отличить дерево от ящерицы, но у Лайлы был талант добиваться того, чего она хотела… Полагаю, это была лучшая безумная идея, которой я уступил, за всю мою жизнь.
Когда Алан уселся, взгляды всех собравшихся обратились в мою сторону. Расстояние от стула до пюпитра я преодолел с таким трудом, будто бежал марафон.
– Я испытываю противоречивые чувства, рассказывая вам о Лайле. – Я поднял взгляд, сосредоточив внимание на знакомых: на сидящих впереди Линн, Леоне и Нэнси; моих коллегах и братьях позади них. – Я знал ее меньше года. Я не знаю многих сидящих здесь.
Лица передо мной расплылись. Я тяжело сглотнул и уставился на свои записи.
– Но если я что и понимаю, так это то, что наша с Лайлой любовь стала сигнальным огнем нашей жизни. Мы провели мало времени вместе, но наше знакомство возродило мою веру во все, во что стоит верить.
На экране позади меня демонстрировалась одна-единственная фотография: Лайла в саду. Снимок был сделан несколько месяцев назад. В руках она держала овощи. На щеке – пятно грязи. Неизменно босые ноги. Одета она была небрежно. Спутанные в беспорядке волосы, лучезарная улыбка. Я оглянулся на фотографию и – я, тот, который не плакал после смерти родителей, не плакал даже у себя дома, – разрыдался перед несколькими сотнями человек. Но хуже было то, что я не смог успокоиться и не произнес ни одной из множества цветистых фраз, которые заготовил.
Впрочем, это уже особого значения не имело. Выбранной фотографией я сказал все, что хотел.
Если бы полгода назад мне предложили составить список того, что я считаю наиболее важным в своей жизни, семья не вошла бы даже в первую десятку, но все меняется.
После поминальной службы мы с братьями отправились в Госфорд и сели в дворике небольшого винного бара. Сначала Эд предложил вернуться в дом, но я отчаянно нуждался в смене обстановки. Я просто не мог стоять и наблюдать, как пришедшие помянуть Лайлу расходятся и сад снова пустеет.
Мы представляли собой довольно гротескную компанию: я, убитый горем, с покрасневшими от слез глазами, и мои братья, молча сидящие по обе стороны от меня. В баре было довольно тихо. Все другие посетители были молодыми специалистами, отмечавшими таким образом конец рабочей недели. Мы сидели на сплетенных из лозы стульях, освещенные заходящим солнцем. Я опирался правым плечом о кирпичную стену, согреваясь исходящим от нее теплом. Мне было холодно, хотя день выдался теплым. Это напомнило мне, что Лайле никогда больше не согреться.