Но довольно. Моя награда, удобство, которое я буду испытывать в течение последних месяцев или лет жизни, и близко не сравнится с болью, которая обрушится на Каллума. Я наблюдала за тем, как в нем постепенно просыпаются жизнерадостность и внутренний свет, как Каллум понемногу выползает из раковины, в которой прежде жил. Я не хочу быть той, кто отбросит его назад.
Я не собираюсь разыгрывать из себя мученицу. Не хочу, чтобы он наблюдал за моим умиранием. Я хочу, чтобы он запомнил меня такой, какая я сейчас. Пусть Каллум возьмет воспоминания обо всех этих месяцах с собой и пронесет до конца своей жизни. Пусть продолжит расти. Мне бы хотелось, чтобы через десять лет, когда он случайно наткнется на фотографии, где мы запечатлены в этом прибрежном домике, или ныряем с маской и трубкой, или летаем на буксируемом парашюте, или посещаем галерею искусств, Каллум улыбнулся бы и вспомнил обо мне с любовью и легкой ностальгией. Я не хочу, чтобы, глядя на ту же фотографию, он содрогался бы при мысли обо мне, извивающейся, корчащейся, истекающей слюнями на подушке в хосписе. Я не хочу, чтобы он менял мне катетерный мешочек, или кормил через назогастральный зонд, или постоянно напоминал мне, как меня зовут.
И да, возможно, это эгоистично с моей стороны, но мне нравится то, как он на меня смотрит. В его взгляде ощущается восхищение. И я тоже смотрю на него с восхищением. Это святое. Я хочу запомнить все хорошее, а не то, что случится после.
Когда я сказала маме, что должна отпустить его, мама умоляла меня передумать. Она хочет, чтобы я все ему рассказала и позволила самому решать, как поступить. Мы шли по подъездной дорожке. Каллум вырвался вперед и скрылся в доме. Мы с мамой оставались снаружи около часа. Мы обе плакали. Мама долго-долго убеждала меня в том, что мне не обойтись без его любви. Кажется, в конечном счете я смогла ее переубедить. Она, как никто другой, должна понимать, что здесь к чему.
Позже я узнала, что, пока мы спорили, Каллум отправил своим братьям по текстовому сообщению. Ему явно не терпелось вновь наладить с ними мосты. Я им горжусь. Пока это маленькие шаги, но Каллум «пошел в народ», старается наладить отношения, скорее для себя, чем для других, и я надеюсь, что в некоторой мере подтолкнула его к этому решению. Это будет самым наилучшим моим наследием, оставленным миру: Каллум Робертс, умный, великодушный, заботливый… Он уже понял, что у него есть, что он может предложить другим.
Мне следует закрепить все это для нас обоих прежде, чем двигаться к своей новой, последней стадии земного существования. Но прежде я дам себе еще несколько дней на то, чтобы подготовиться к прощанию.
Глава семнадцатая
Каллум
Я спросил у Лайлы, что произошло между ней и матерью на Рождество. Случившееся нависло грозовой тучей над головой моей подруги, и я не имел представления, как ей помочь.
Лайла много отдыхала, чего я давно от нее хотел, вот только этот отдых совсем не походил на то времяпровождение, которое я себе воображал. Я рисовал в своих фантазиях, как Лайла будет читать книги, сидя на скамье, обдуваемая морским бризом, а на ее лице будет играть довольная улыбка. Вместо этого она часами просиживала в своем кабинете, уставившись на экран компьютера. Когда я спрашивал, все ли с ней в порядке, не хочет ли она заняться со мной чем-то другим, она огрызалась. Видно было, что под поверхностью все время клокочет раздражение, ждущее своего часа, чтобы на кого-то выплеснуться.
По ночам, впрочем, она, как и прежде, приходила ко мне в постель и прижималась к моему телу. Я видел, что Лайла из-за чего-то расстроена, и это что-то – не я. Мне казалось, что я догадываюсь, в чем тут дело. Несмотря на все причуды Петы, мать и дочь были очень близки, поэтому я легко мог понять: любые трения между ними могут ужасно сказаться на настроении Лайлы.
Мои подозрения, похоже, подтвердились, когда, вернувшись в дом однажды вечером после прогулки, я нечаянно подслушал часть ее телефонного разговора с матерью:
– Я просто хочу побыть одна с Каллумом. Хорошо?
Ее приглушенный шепот разнесся в сумрачной тишине. Я специально громко хлопнул дверью, чтобы Лайла услышала, что я дома. Положив трубку, она издала возглас недовольства. Я снова попытался ее разговорить.
– Лайла! Может, тебе полегчает, если ты выговоришься?