— Д… да, сэр, — запинаясь пробормотал Картрайт. — Боюсь, что мы зря пошли на такой риск. Этот метод себя не оправдает. Это игра краплеными картами.
Майор побагровел.
— А какой вы рекомендуете? И зачем говорите мне: скажите это полковнику… Наши агенты терпят крах в России, нам поневоле нужны русские. Но как их заставить работать на нас?
Картрайту очень хотелось сказать: — Не знаю. Вероятно никак. — Но он промолчал.
Майор растворил шкаф, энергично отодвинул в сторону папки с делами, извлек начатую бутылку коньяку и две рюмки. Подошел к столу, налил и пододвинул рюмку Картрайту.
— Пейте! — сказал он уже спокойнее. — И слушайте, что мне говорил вчера полковник Стивенс.
Майор выпил залпом, крепко поставил на стол пустую зазвеневшую рюмку.
Картрайт медленно, с явным удовольствием, проглотил свою порцию.
— Я слушаю, сэр.
— К черту вашу вежливость! — снова вспылил Джекобс. — Полковник приказал мне, поняли? То, что мы сделали — противозаконно и опасно…
— Я вам говорил это, сэр! Гнусно мы поступили, да, гнусно! Ведь он офицер. И хороший парень, клянусь честью!
Майор засопел, нервно заерзал в кресле.
— Он большевик, а не офицер!.. Хорошо, пусть это гнусно. Но мы не виноваты — ясно вам. И бросим этику. В нашем деле она ни к чему. Только бы не было неприятностей.
Джекобс снова наполнил рюмки. На этот раз Картрайт протянул руку без приглашения.
— Что касается мнимой гибели Афанасьева, — сказал он растягивая слова, — то здесь игра чистая. Советская комиссия, обследовавшая подготовленные нами остатки самолета, поверила, что Афанасьев спустился на парашюте у немцев. Русские еще ищут, но они ничего не найдут. Ваше здоровье!
Они чокнулись и выпили. Бледные щеки Картрайта стали еще бледнее, глаза сузились.
— Кислое наше дело, — заговорил майор после непродолжительного молчания. — У Стивенса тоже нет полномочий, он действует на свой риск. В случае чего — он и в ответе, а не мы. Если будут осложнения — сошлемся на приказ полковника. Иначе нам не сдобровать. Если наш трюк откроется, будет скандал! Ведь в армии считают русских героями. И они правы.
Картрайт рассмеялся.
— Но ведь об этом никто не узнает!
Джекобс стукнул кулаком по красному сукну: тонко задребезжали рюмки.
— Надеюсь!.. Разумеется, скоро все пойдет иначе, нам развяжут руки. Но хватит. Идемте завтракать, я проголодался.
Офицеры вышли, сели в автомобиль. Машина покатила по дороге, по которой четверть часа назад увезли Афанасьева…
Глава III
Восемь месяцев — небольшой срок для живущих на свободе. Восемь месяцев бесконечно растягиваются для заключенного, ничего не видящего кроме своей тюрьмы.
Прошло двести сорок не отличимых друг от друга дней. За это долгое время ничего не изменилось в жизни Афанасьева. О нем забыли. Его лишили не только свободы, у него отняли имя, национальность и родной язык. Никто больше не произносил фамилии «Афанасьев», никто не обращался к нему по-русски.
В картотеке концлагеря, в его личной карточке, значилось: «№ 823. Без срока. Парчевский Станислав, поляк, уроженец Варшавы, 23 года. Немецкий шпион».
Картрайт не обманул и не преувеличил. Как гражданин Афанасьев перестал существовать.
Связь с внешним миром прервалась. Высокий глухой забор, затянутый по верху колючей проволокой, ограничивал кругозор заключенных, позволял им видеть кусок неба да верхушки деревьев окрестного леса. Забор словно замыкал круг молчания, не пропускал ничего ни извне, ни изнутри. Что происходит снаружи в большом мире свободных людей, гремят ли там пушки, или война закончилась, — никто из арестантов не знал. Газеты сюда не приходили, радио не было, книг не давали.
— Имей в виду, парень! — сказали Афанасьеву в конторе в день его прибытия. — Здесь не пансион для благородных девиц! Веди себя смирно, не то расплатишься своей шкурой. И брось дурацкие бредни о том, что ты русский! Все здешние мошенники выдают себя за кого-то другого… Не вздумай бежать, если дорога жизнь! Запомни все это и ступай…
Афанасьев прилежно изучал английский язык, пока жил на свободе. В этом ему помогали американские офицеры. Он понимал чужую речь, если говорили медленно, и он понял смысл «напутствия», подкрепленного выразительными жестами. Оставшееся неясным подсказала жизнь, он скоро убедился, что услышанное в конторе не было пустой угрозой.
Решение бежать и пробраться к своим зародилось у Афанасьева еще в кабинете майора. Бежать! Единственный доступный способ борьбы и спасения, единственная цель, ради достижения которой нужно перетерпеть все.