— Нет, сэр, любитель.
— Для любителя — блестящий удар… Гм… да… За что вы отбываете наказание, Парчевский?
Вопрос был неожиданным. В лагере никто не спрашивал об этом. Афанасьев посмотрел прямо в глаза офицеру и ответил искренне:
— Ни за что! Я ни в чем не виновен!
Мортон нахмурился. Похоже, что его пытаются обмануть, вызвать жалость. Ну, это не пройдет!
— Зачем вы лжете? — сказал он резким, не допускающим возражений, тоном. — В нашем лагере нет невинных людей! И быть не может. Впрочем, я справлюсь, в деле. А теперь… — Мортон знаком поманил сержанта. — Сними с него повязку, Джо, дай сюда и отведи драчуна в карцер. Десять суток на хлебе… Но не трогать его, запрещаю! — Мортон снова от души рассмеялся. — А то и тебе скулу своротит. Ну, марш!
Десять суток голодный Афанасьев томился в карцере. Он много думал о случившемся. Надо начинать все сначала. Терпеть и унижаться. Удастся ли вновь заслужить «отличие»?
Зачем вмешался? Глупо, что ударил. Но как было удержаться? Он офицер… советский офицер — был и есть. И будет, когда вырвется отсюда. Честь воина не спрячешь в карман, как носовой платок! Но драться… Полно, не дрался он, а лишь сбил с ног негодяя, столько раз беспричинно оскорблявшего его. И этот удар по лицу!..
Афанасьев мысленно перенесся на Родину. Что сказали бы товарищи, что подумал бы майор Петров? Осудили бы, или нет? Офицер ввязался в драку… Если бы ударили Тоню… или мать, что я сделал бы? Но это невероятно. Не буду больше думать. Такой уж я дурной — и баста!..
В бараке Афанасьеву сразу сообщили приятную новость. Гарриса куда-то перевели дня через три после драки.
— Спасибо тебе, Парчевский! — возбужденно благодарили заключенные. — Убрали «собаку». Качать его, ребята!
— Качайте, — согласился Афанасьев. — Только не шибко, потолок здесь низковат.
Качали бережно и любовно, как ребенка.
— Тебе повезло, Николай, — сказал Болеславский, когда поулеглось волнение. — Нарвался бы ты на кого другого, — дрянно кончилось бы. Но Мортон помешан на боксе! И Гарриса он не жаловал. Говорят, Мортон и выгнал «собаку».
«Пожалуй, повезло, — решил Афанасьев. — Видно и здесь есть порядочные люди…»
Снова потянулись серые дни. Зима пошла на убыль, в воздухе потеплело, снег стаял. В лагере зазеленели чахлые деревца, на невытоптанных местах пробилась трава.
Однажды на краю давно вырытой ямы Афанасьев нашел одинокую фиалку. Он долго рассматривал цветок и ловил себя на сентиментальной мысли: казалось, фиалка напоминает глаза Тони. В памяти всплыло стихотворение Гейне «Рыцарь Олаф». «Как там сказано? Ах, да… „Я славлю фиалки, они — как глаза жены моей — голубые…“» Где Тоня, что она делает сейчас? Забыла? Конечно, нет… Я вернусь, я вернусь и тогда… «Глаза-фиалки моей жены, за вас моя жизнь пропала; и…»
— Замечтался, скотина! Работать.
Грубый окрик сразу вернул к действительности. Николай бережно спрятал фиалку, взялся за тачку, повез. Много раз в тот день вынимал он украдкой цветок, смотрел на него и улыбался.
Отмечая горькую годовщину неволи, Афанасьев вспомнил, что при нем ни один заключенный не покинул лагеря. За год вывезли за ворота несколько гробов — и только. Из живых не ушел никто. «А я выйду, — упрямо думал он, — выйду! Пусть умру, но там, на воле!»
К концу лета Николай и Болеславский получили «повязки отличия». Но из лагеря их все еще не выпускали.
В пасмурное октябрьское утро к группе заключенных, в которой работали Афанасьев и Болеславский, не спеша подошел толстый сержант О’Бриен. Заложив руки в карманы, он наблюдал, как дрожащие от холода люди ковыряют мокрую землю.
— Эй, Парчевский!
— Я! — ответил Афанасьев. Он распрямил ноющую поясницу, оперся на лопату.
— Завтра ты и вот этот… — сержант ткнул волосатым пальцем в сторону Болеславского, — утром ко мне. Поняли?
— Поняли, сержант.
Афанасьев с трудом скрыл радость. О’Бриен был начальником одной из партий, строивших дороги.
— То-то… Но у меня работать надо так, чтобы лошади не угнались. Спуску не дам!
Сержант сплюнул жвачку, повернулся, показав квадратную спину, и отошел.
Участок дороги, куда попали Афанасьев и Болеславский, считался самым трудным местом. Приходилось разрабатывать целину — бугристую землю, покрытую кустами и пнями от сваленных деревьев.
По пути к строительной площадке Афанасьев осматривал местность. Справа от шоссе, уходя вдаль, тянулся густой лиственный лес, слева, за узкой возвышенной полосой, расстилалось кочковатое болото, покрытое осокой и низкорослым кустарником.