— Чепуха! — Афанасьев даже ногой топнул для большей убедительности. — Ты просто мрачно настроен сегодня. Какая война! Народы мира ее не допустят. А Советский Союз — и подавно. И мы выберемся отсюда, как пить дать!
Вэдж с сердцем захлопнул форточку. Звякнуло стекло, посыпалась пыль. Испуганный голубь стремительно взмыл кверху, сверкнув на солнце нарядным оперением.
— Народы! Будто в Штатах считаются с народом! Прежде и я, дурак, верил. Народ… демократия… свобода. Видно все это вздор. Вспомни мою историю!
— Твоя история — частный случай.
— Пусть частный. Однако что-то неладно у нас за последнее время. Мне больно порочить Америку, я люблю ее. Но от фактов не скроешься, ты сам говорил. Пока был жив Рузвельт — все было иначе. Но старик умер, так не вовремя. А на его место сел этот Гарри Трумэн… У нас никто не хочет войны, никто! А между тем… Бог ты мой, ведь у этих людей атомная бомба!
Атомная бомба! Афанасьев слышал о ней только от Вэджа, но и этого было достаточно. Страшная штука, если судить по Хиросиме. Но они не решатся ее применить (кто они — Афанасьев толком не знал). Нет, не посмеют! Слишком напуганы успехами Советского Союза в прошлой войне.
Афанасьев ответил уверенно.
— Без людей войны не затеешь. Советский Союз не пуглив… А атомная бомба… Ручаюсь она будет и у нас!
Вэдж поглядел на Афанасьева, помолчал: — «До чего же уверен!» — Качнул головой и сказал, не скрывая сомнения:
— Когда такая бомба будет у вас — бог знает. Но лучше, если ее вовсе не будет… Ты говоришь, что Советский Союз не хочет войны. Ты в это веришь? Ну, положи руку на сердце и скажи — веришь?
— Верю! Как самому себе. Если нас не тронут, мы воевать не станем. Зачем?
— Как зачем? А ваше стремление к мировому господству?
Афанасьев махнул рукой и рассмеялся.
— Ты опять за старое, Майкл! Ей богу хватит! Тысячу раз говорил тебе, что это глупейшая ложь!
— Ложь? Черт его знает где ложь, а где правда. Теперь, пожалуй, поверю. Но я тебе рассказывал, что говорят нам в Штатах. Выходит, все у нас — и книги, и газеты, и радио — все лживо? А мы привыкли верить. Ведь мы, простые люди, плохо разбираемся в политике. — Вэдж невесело усмехнулся. — Я вот разобрался на свою беду. В результате попал сюда. Так-то… Конечно, всех не засадишь в лагеря, но мне от этого не легче!
Он грузно опустился на койку, по-старчески ссутулил спину.
Афанасьев присел рядом.
— Не отчаивайся, Майкл! Мы вырвемся отсюда, ручаюсь тебе! Мы еще сможем бороться.
Вэдж шумно вздохнул. «Утешает. Разве отсюда уйдешь?» — и спросил равнодушно:
— Ты все-таки думаешь бежать? Как?
Это «как» возникло не сегодня. Не впервые спрашивал Вэдж. Да и сам Афанасьев сотни раз задавал себе этот вопрос, но безрезультатно. Задача оставалась нерешенной. Но ведь должен же быть какой-нибудь путь к побегу. Случай… перемена обстановки… мало ли что еще. Нельзя отказываться от мысли вернуть свободу. Отказаться — значит признать свое поражение.
Афанасьев ответил честно:
— Пока не знаю. Непрерывно ломаю голову — и все зря. Будем думать еще, будем ждать… Стоп! Идет наш страж. Давай ругаться.
В коридоре послышались тяжелые шаги. Подкованные солдатские сапоги гремели по камню.
Афанасьев поспешно пересел на свою койку. Звуки замерли, часовой остановился у двери.
— Все американцы скоты! — громко сказал Афанасьев.
Вэдж принял угрожающую позу.
— Поговори! Башку разобью!
Лицо часового прильнуло к решетке окошка.
— Тише, парни! Чего вы не поделили?
Арестанты не ответили. Часовой оглядел камеру, повернулся, медленно побрел прочь…
Дня через три однообразие заключения нарушилось. Утром, сразу после завтрака, за Вэджем пришли солдаты и увели его в контору. В первый раз за пять месяцев Афанасьев остался один.
Время тянулось отвратительно медленно. По солнцу Афанасьев определил, что прошло не менее двух часов.
«Что случилось? Неужели Майкла переведут отсюда?.. Я останусь один. Один!..» — От этой мысли стало страшно.
Он подбежал к двери и прислушался. Из коридора доносились голоса и шум шагов. Люди остановились у двери.
— Здесь! Прошу вас, сэр! — услышал Афанасьев, и узнал голос О’Бриена.
Афанасьев на цыпочках отступил и сел на койку. Дверь растворилась, в комнату вошел Картрайт.
Афанасьев с усилием поборол инстинктивное желание вскочить, броситься к офицеру, схватить его за горло. Не вставая, он повернулся спиной к вошедшему.
— Здравствуйте, лейтенант! — сказал Картрайт по-русски.