— Верно. — Задумчиво согласился Николай. — Так и есть...
За поворотом показалась ферма Гельмута Шиммеля: двухэтажный дом из красного кирпича, с острой высокой крышей, чистенькие ряды складов, скотные дворы. Асфальтированные дорожки, очищенные от снега. Собачья конура тоже из красного кирпича, похожая на особняк хозяина. Из конуры лениво вылезла здоровенная овчарка. Сообразив, что пришли чужие, принялась неторопливо и не очень громко лаять.
Выбежала Люся, радостно бросилась навстречу гостям.
— Наконец-то! По этой лестнице поднимайтесь на самый верх. Сергей бреется, а я пол у хозяев домою и приду...
Комната Сергея и Люси напоминала вагон. Даже цистерну. Маленький столик, два венских стула, деревянная кровать с накидочками и кружевцами.
Сергей обрадовался.
— Ну рассказывай свои новости.
— Служба у меня ничего, не очень тяжелая. На моем попечении около сотни свиней, дюжина коров и четыре лошади. Накормить, напоить, три раза в день убрать за ними... Утром отвожу к шоссейной дороге четыре бидона молока, забираю вчерашние, пустые, и домой...
— Ну хозяин-то как?
— Кругленький, белобрысый фриц. К нам как относится? Мы работаем, он платит деньги — и все отношение. Вот кровать, стол, стулья — все подсчитано, выплачиваем процент износа... За квартиру пять марок в неделю. Люся работает: доит коров, моет, стирает, на кухне опять же...
Сергей пошел приготовить закуску. Иннокентий подошел к нему, спросил:
— Ты этого, своего приятеля Гаремского, не встречаешь?
— Нет. А ты чего вдруг?
— Да так, любопытно, что за человек.
— Поганый человек... В начале он ко мне по-хорошему, дескать, работу помогу найти, в воинскую часть обещал, к американцам. Ох, думаю, не без корысти ты, дядька. Дальше — больше... Он, оказывается, в Народно-трудовом союзе. Сюда по мою душу приезжал...
— Ну, а ты ему что?
— Я? Поначалу слушал, а потом послал к соленой бабушке. Сразу отшился. Правда, адресок оставил: мол, трудно будет, приезжай. Живет он во Франкфурте.
— Дай-ка мне адресок...
— Дерьма не жалко, — усмехнулся Сергей. — Записывай. — Он достал свою записную книжку, продиктовал Иннокентию адрес Гаремского.
— Эй вы, заговорщики, чего шепчетесь? — В кухню вошел Николай. — Давайте к столу...
Расселись за столом, выпили за молодоженов, пожелали им счастья и вроде забыли обо всем — о всех своих бедах и трудностях, о всех заботах, запели.
Расходились поздно, когда на темном небе уже были звезды.
Сергей и Люся вышли проводить гостей. Сергей спросил, кто занимает его койку в лагерном доме.
— Однако, шпика нам подсунули, — поморщился Иннокентий.
— Какой он шпик? — усмехнулся Николай. — Сосунок...
— Плохо ты, Николай, в людях разбираешься. Присмотрись...
— Чего присматриваться? Русский Иван, сундук.
— Не знаю, не видел его, — пожал плечами Сергей, — раз есть подозрение, надо держать язык за зубами.
Люся поддержала:
— Точно. У нас была женщина, тетя Поля. Уж до чего тихая, услужливая, мухи не обидит. После узнали: стучала на нас в гестапо.
На повороте они распрощались. Когда подходили к своему блоку, Иннокентий сказал:
— Надо нам проверить Ивана. Запоминай все, о чем он станет тебя спрашивать. И я буду. Выясним, что его интересует.
Они все продумали, обсудили. В эту ночь они спали крепко.
Расставшись с друзьями, Люся и Сергей долго еще бродили по узкой просеке. Дома Люся вдруг задумалась, запечалилась.
— Ты чего? — встревожился Сергей.
Люся странно посмотрела на него, спросила:
— Ты ничего не скрываешь от меня? Ну о том, когда был у немцев.
— Нет, ничего не скрываю, — ответил Сергей.
— И против наших не воевал?
— Да ты что? — изумился и обиделся Сергей. — Это когда я был в РОА? Строили оборонительные укрепления, «Атлантический вал»... Клянусь, не убил ни русского, ни союзного солдата. Ты почему об этом спрашиваешь?
Она уткнулась головой ему в грудь, он почувствовал ее горячее дыхание.
— Сереженька, ну почему бы нам не вернуться в Россию? Как все опротивело здесь...
— А ты не побоишься поехать?
— Немножко страшно... Неужели всех пленных там в лагерях держат?
— Всех или не всех — не знаю. А тех, кто служил в РОА, держат. Мне-то двадцать пять лет обеспечено.
— За что, Сережа?
— Попал в плен, служил во вражеской армии. Лучше уж погибнуть на чужбине, чем такой позор на Родине.
Под утро они забылись тревожным сном, в пять были уже на ногах. Почти тут же в комнату ворвался разъяренный Гельмут Шиммель.
— Я вас приютил, — завизжал он с порога, — я дал вам работу, а вы, вы? Вы позорите мое честное имя! Устроили в моем доме варварский концерт, русскую самодеятельность. Ваши песни слышали и в Мюнхене. Не позволю, бездомные бродяги, не по-о-зво-о-лю! Еще раз повторится: вы-го-ню!