Его приняли. В огромном кабинете оказался высокий блондин, лет тридцати, худой и по-военному подтянутый. Он заговорил с Сергеем на чистейшем русском языке.
Пронькин коротко рассказал о себе, поведал о деле, которое привело его сюда.
— Дальше жить здесь стало невозможным, — сказал Сергей, — мы решили вернуться на родину.
— Но вы, очевидно, ошиблись адресом, господин Пронькин, аппарат верховного комиссара по делам беженцев не занимается вопросами репатриации «перемещенных лиц». Мы учитываем желания беженцев, в меру наших возможностей, помогаем в трудоустройстве, но поощрять репатриацию не можем: это не входит в нашу компетенцию.
— Позволите, господин начальник, я недавно читал немецкую газету. Там говорилось, что Советский Союз в июне этого года на сессии Генеральной Ассамблеи внес проект резолюции, призывающей обеспечить добровольное возвращение беженцев на родину. Где же я должен получить разъяснения и содействие, как не у вас?
— Разъяснение проектов резолюций, которые вносит СССР или любая другая страна, в наши обязанности не входит.
— У меня семья. Как мне жить дальше? — вырвалось у Сергея.
— Я могу, господин Пронькин, предложить три варианта: вновь поселиться в лагере «ди-пи», поработать на угольных шахтах в Бельгии или заключить контракт и поехать в Австралию. Разве этого мало вам?
— Да, но мы хотели вернуться домой...
— Кто эти, «мы»? Имеете ли вы полномочия от других лиц?
— Да мы же... У меня жена и дочь.
— Как вы относитесь к моим предложениям, господин Пронькин? Вам надо подумать? Хорошо, я не настаиваю на немедленном ответе. Вам надо бы побеседовать с одним господином, может быть, он будет более полезен, чем я.
Когда по вызову в кабинет вошла «сиреневая» женщина, представитель обратился к ней тихим и спокойным голосом:
— Миледи Клара, окажите любезность господину Пронькину, организуйте ему встречу с капитаном Карвером.
— Ол райт.
Поскольку последнюю фразу представитель произнес на английском языке, Сергей не понял смысла сказанного и не уловил в тоне насмешки.
Карвер — сотрудник американской военной полиции встретил Пронькина менее любезно. Видимо, предупрежденный по телефону, он долго рассматривал его с подозрением, не сразу предложил сесть.
Карверу было за пятьдесят, среднего роста, тучный, с угловатым лицом землистого цвета. Но особенно оригинальным был нос: бугристый, похожий на неочищенную картошку. Такое лицо, раз увидев, запомнишь на всю жизнь.
Карвер жевал резинку, сплевывал слюну под стол.
— Скажите, господин... как вас?
— Пронькин.
— Так, так, Пронькин... Скажите, господин Пронькин, вы давно живете в Германской Федеративной Республике?
И Сергею вновь пришлось вспоминать свою жизнь с самого дня призыва в Красную Армию и до поступления на работу к Гельмуту Шиммелю.
— Почему вы оставили лагерь «ди-пи»?
Пронькин подробно и откровенно изложил все, почему остался без жилья и работы.
Карвер внимательно выслушал и спросил:
— Вы коммунист?
— Нет.
— Были?
— Нет.
— Не сочтите за труд, перечислить своих знакомых. Ну тех, с кем были близки.
— С Иннокентием Каргапольцевым и Николаем Огарковым.
— Им тоже предложили оставить лагерь?
— Нет. Лагерь «Пюртен-Зет» расформирован, помещения переданы военному ведомству.
— От кого вам известно об этом?
— Так говорили все.
— Кто именно?
— Не помню.
— Придется вспомнить, господин Пронькин.
Карвер вышел из-за стола и стал грузно шагать по кабинету, заложив руки за спину.
— Придется вспомнить, — повторил он. — Мы должны знать, кто разглашает сведения о дислокации войск... Ваши друзья — коммунисты?
— Нет.
— Были?
— Не знаю.
— О друзьях обычно все знают.
Он стоял против Сергея, покачиваясь с носков на каблуки и обратно.
— Кто вас склонял к возвращению на родину?
— Никто.
— Вы не очень откровенны, господин Пронькин.
— Я говорю правду. Такое решение мы приняли сами с женой.
— А не скажете, из какой газеты вы узнали о предложениях СССР на сессии Генеральной Ассамблеи?
— Не помню. Фрау Хильда привезла ее из Регенсбурга, куда она ездила по своим делам.
— Кто такая фрау Хильда?
— Жена Гельмута Шиммеля, у которого я работаю.