— Он коммунист?
— Не думаю.
Карвер говорил по-русски с большим трудом, но слово коммунист выговаривал четко. Он снова уселся в кресло, громко высморкался и сплюнул. Его бугристый нос стал совсем сизым, а мешки под глазами выступили резче.
— Вы должны назвать нам, господин Пронькин, лиц, ведущих коммунистическую пропаганду среди «ди-пи».
— Я таких людей не знаю.
— Вспомните. Я не спешу... К сожалению, я вынужден задержать вас для выяснения личности.
— Но, господин капитан. Вот мои документы, они в порядке.
— Документы... Я не хочу вас обидеть, но документы нетрудно подделать... Я предоставляю вам время подумать и вспомнить обо всем, о чем вы не сказали сегодня...
По телефонному звонку Карвера явился рослый детина в форме американского солдата, с нашивкой на рукаве «Эм-пи» и, получив распоряжение, увел Пронькина, несмотря на его энергичный протест.
Сергея поместили в душную одиночку и принесли ужин. Три дня его никто не вызывал, будто забыли о нем. Где-то на самом донышке его измученной души еще теплилась слабая вера в справедливость. А вот мысль о возвращении на родину начинала постепенно меркнуть, тускнеть.
Если бы Сергей знал, что свыше трехсот тысяч таких же скитальцев мытарствует в Западной Германии и других европейских странах, он, наверное, совсем пал бы духом. Родина давно зовет и ждет их. Аппарат верховного комиссара Организации Объединенных Наций по делам беженцев создан специально для того, чтобы содействовать в возвращении к родным очагам тех, кого война забросила на чужбину. Но фактически этот аппарат стал препятствием на пути обездоленных людей: представитель аппарата сам передал Пронькина в руки полиции.
На четвертый день Сергея вызвали на допрос. Карвер снова задавал те же вопросы, но ответы на них выслушивал без всякого интереса.
Очевидно, убедившись в том, что ничего нового ему не удастся выяснить, капитан резко изменил направление бесед.
— Россия лежит в развалинах, — говорил он, — люди там влачат жалкое существование. Всех, кто возвращается из свободного мира, отправляют в Сибирь на вечное поселение. Я рекомендую вам ехать в Австралию. Вот это благодатный край! Через два-три года вы будете иметь такое хозяйство, какого русский мужик не имел и до колхозов...
Сергей постепенно вовсе утратил надежду попасть на родину. Он согласился поехать в Австралию... «Не понравится там, — думал он, — оттуда легче вырваться домой, все-таки это демократическая и независимая страна».
Карвер, словно прочитав мысли Сергея, продолжал:
— Я приношу глубокое извинение за то, что вынужден был прибегнуть к задержанию. Разведка коммунистов очень коварна и нам приходится проверять каждого человека, особенно русских. Я подписал распоряжение о вашем освобождении, получите компенсацию за вынужденное пребывание у нас...
Карвер дал ему нужный адрес, написал рекомендательную записку на имя некоего Джорджа.
В этот же день Пронькин подписал контракт о выезде в Австралийский союз для работы на мясохладокомбинате, принадлежащем какой-то чикагской фирме.
Тут же он зашел в первый попавшийся ресторан, заказал обед и полграфина коньяку. И только хорошо подкрепившись, отправился на поиски Иннокентия. Тихую улочку — Кирхенштрассе он нашел довольно быстро, но дом искал долго.
Иннокентий искренне обрадовался приходу Сергея. После крепких объятий и рукопожатий усадил друга в мягкое кресло и потребовал отчета.
И когда Пронькин открыл было рот, чтобы начать рассказ, Иннокентий перебил его.
— Стоп, отставить! Так, стало быть, не пойдет, не по-русски. Посиди маленько.
Он схватил пеструю сумку и убежал.
— Вот теперь можешь рассказывать, — сказал Иннокентий, вернувшись и разливая по рюмкам виноградную водку.
— В беду попал, дорогой друг. Хоть в петлю лезь. Вдвоем с Люсей получаем в месяц сто пять марок, еле-еле хватает на хлеб да на самую дешевую колбасу... Дочке даже молока не можем купить.
Они молча выпили.
— Ну, слушай... — Сергей отодвинул пустую рюмку. — В общем, мы с Люсей решили уехать на родину. А вместо родины — Австралия. На, почитай...
Сергей протянул Иннокентию контракт.
Каргапольцев внимательно прочитал, спросил:
— Как же это ты, а?
Нервы Сергея не выдержали, слезы потекли по его небритым щекам.
Уже поздно ночью, уложив Сергея на свою кровать, Иннокентий прилег с ним рядом и заснул беспокойным сном.
Старинные немецкие часы, в резном футляре из черного дерева, лениво отсчитывали время: тик-так, тик-так, тик-так.
Сергей проснулся первым, долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к медленному ходу часов. Тик-так, тик-так, тик-так... Время, казалось, еле переступало ногами, на одном месте, тик-так, тик-так, тик-так... Наконец, в часах зашипело, прохрипело четыре раза.