Сергей почувствовал, что Иннокентий тоже не спит, повернулся к нему, заговорил:
— Будь, что будет, поедем с Люсей в Австралию. Здесь тоже не жизнь. Никогда не думал, что могу так ненавидеть человека. Мне этого Шиммеля порой хочется задушить, а я должен ему улыбаться.
Иннокентий поднялся, распахнул окно, жадно вдохнул свежий утренний воздух. Не спеша повернулся и проговорил с большой теплотой.
— Через это окно я гляжу на родную землю... И комнату облюбовал из-за окошка. Не понимаешь? — И, не дождавшись ответа Сергея, продолжал: — Оно на восток смотрит... По утрам, когда пламенеет заря, я вижу — это родина машет мне красным флагом...
— Фантазер ты, Кеша!
— Верно, верно говорю.
Иннокентий присел рядом с Сергеем и, не скрывая волнения, сказал:
— Эх, Сережка, варнак ты эдакий! Завидую я тебе. Понимаешь, завидую...
Сергей поднялся, удивленно поглядел на друга.
— Есть чему...
— Есть, Сережа. У тебя жена, вы любите друг друга. Ты же батькой стал, дочка у тебя! Только ради этого стоит жить! А я? Мне уже тридцать семь стукнуло.
— Будет и у тебя любовь. Она впереди, скоро встретится.
— Нет, паря, — суховато отозвался Иннокентий. — Моя любовь позади. Хочешь, свою тайну открою?
— Если доверяешь. Вообще-то я не настаиваю.
— Никому не сказал бы, а сейчас...
Иннокентий прошелся по комнате, хрустнул пальцами.
— Тогда я еще учился в авиационном училище... Гутя, ну ты знаешь о ней, говорил же я, приехала ко мне в Иркутск... Ушли мы с ней далеко-далеко по Иркуту. Река такая есть, Иркут называется. Присели отдохнуть. Помолчали... Я и не вытерпел, сказал ей: «Пришло время расстаться нам, Гутя. Получил назначение в часть, завтра отправляюсь на фронт».
Смотрю, она на глазах меняется. В лице ни кровинки. Обняла меня за шею, прижалась к плечу и молчит.
— Чует мое сердце, — шепчет, — не увидимся.
— Я говорю, брось, фашистов разобьем, прилечу.
— Хорошо бы, — отвечает, — но войны без жертв не бывает.
Не знаю, сколько мы просидели так. Вдруг она уткнулась мне в грудь и шепнула: «Хочу от тебя ребенка...»
— Что ж потом?
— Уже на фронте получил от нее письмо. На медицинские курсы она собиралась. Так и не знаю, родился ребенок или нет.
Когда уже пили кофе, Иннокентий сказал:
— Ты вот что, Сережа, Где бы ни был, связь не теряй.
— А как же.
— От Николая давно получал весточку? Как он? Доволен?
— Доволен... Вся жизнь у него искалечена, а доволен. Все мы довольны... — горько усмехнулся Сергей.
Проводив Пронькина, Иннокентий сел в троллейбус и поехал к месту службы. Милославский устроил его сначала охранником в Мюнхенское отделение НТС, а потом, за скромность и послушание, он был назначен экспедитором: шестьдесят марок в неделю! Тридцать марок он отдавал монашке за квартиру. Хватало не только на питание, но и на одежду.
Почти два года прошло, как он вступил в «солидаристы». И, несмотря на покровительство Милославского, долго не мог проникнуть внутрь этой организации. Только в последние дни дружки и знакомые Милославского стали в какой-то мере принимать его за своего, перестали таиться, начали приглашать на совещания, давать кое-какие поручения.
Константин Витальевич встретил его приветливо, покровительственно улыбнувшись, спросил:
— Как, господин сибиряк?
— Стараюсь, осваиваюсь.
— Похвально. Какие планы на сегодня?
— Будем готовить литературу, снаряжать шары.
— Знаю, знаю, — улыбнулся Милославский, — я не об этом. Может, навестим фрау фон Крингер, а?
Иннокентию была противна мысль о посещении заведения фрау фон Крингер, но он беззаботно ответил:
— С удовольствием. Вы не боитесь, Константин Витальевич, что я могу отбить у вас Эльзу?
— Нет, не только не боюсь, но и сам готов уступить ее тебе. Что-то не нахожу с ней контакта... Я, пожалуй, займусь самой фрау фон Крингер.
Каргапольцев хорошо изучил своего патрона, понимал, что тут дело скорее всего в стремлении Милославского прибрать к рукам капиталы и заведение одинокой женщины. Вслух же сказал:
— А что же? Она переживает вторую молодость.
Милославский видел перемены, которые происходили в Каргапольцеве: стал следить за своей речью, уже не говорит «паря», «однако».
Константин Витальевич очень гордился, полагая, что все эти изменения — результат его тонкого психологического воздействия.