Огарков тратился только на вино, на коньяк, на пиво.
В тот день он допоздна засиделся в ресторане на Норденштрассе. Здесь всегда было шумно и весело, красные, синие, желтые, зеленые лучи тонкими нитями пронизывали полумрак большого зала. И вдруг на несколько секунд все погружалось в темноту. Затем постепенно начинала светиться восточная стена. На ней появлялись алые полосы, напоминающие лучи восходящего солнца.
Свет становился все ярче и ярче, перемещался к противоположной стене. Наконец, наступал вечер с оранжевыми лучами, будто бы уходящими за черту горизонта...
Бесконечный круговорот света, пронзительное завывание джаза, обилие коньяка и похотливое кривляние полуголых красоток — от всего этого посетители ресторана теряли голову.
Вместе со всеми в тот вечер Николай Огарков пил и кутил, угощал каждого, кто попадался под руку. А потом, как обычно, наскандалил и ночь провел в полицейском участке.
Дежурный, к которому привели его утром, оказался знакомым. Худой, долговязый, он сидел, развалившись в кресле и вытянув из-под стола длинные ноги. Белесоватые полосы солнца чуть заметно качались на облаках табачного дыма.
— Доброе утро, господин Ганс, — вяло приветствовал его Огарков. У него раскалывалась голова от ночной попойки.
Дежурный, не изменив позы, скривился словно от зубной боли.
— Меня зовут Ханс. Ганс есть гусь. Га-га-га... — Он на пальцах изобразил голову гуся. — Неужели это так трудно знать?
— Простите, господин Ханс. — Николай подчеркнуто резко выделил первую букву.
— Что ты опять натворил?
— Как всегда, господин полицай, перебор.
— Что есть перебор?
— Хватил лишнего.
Дежурный выпрямился, подобрал ноги и громко рассмеялся.
— Хорошо, нет капитана Маурера, он показал бы, что есть перебор. А я прощаю. Бери от жизни, что можно, но мое положение заставляет наложить на тебя штраф... Только я хочу знать, — продолжал дежурный, — ты сейчас будешь платить или потом?
— Думаю, лучше потом, коньяком.
— Очень хорошо. До субботы... Бери от жизни, что можно, — повторил он.
Выйдя за ворота, Огарков несколько секунд постоял в раздумье. Куда пойти? Во всем городе не было человека, к которому он мог зайти, излить душу.
«Вот жизнь, — горько усмехнулся Николай, — хуже собачьей». Ему вдруг вспомнилась родная Вязовка. Кажется, ничего там особенного нет: овраги и бесконечные ковыльные степи. И снова закопошился, заворочался червячок под сердцем. Перед глазами возникли картины далекого детства...
Он отогнал эти мысли и тут же в мозгу надоедливо закружились одни и те же слова: «Бери от жизни, что можно».
Он снял комнату в отеле, привел себя в порядок и спустился в бар. Войдя в огромный зал, ощутил странное волнение: «кого-то встречу». Николай прошелся между столиками, внимательно разглядывая посетителей. Наконец, увидел Иннокентия, сидевшего в одиночестве в дальнем углу, за колонной. Тот тоже заметил его. Они бросились друг к другу навстречу, крепко обнялись. Огарков безуспешно пытался скрыть слезы.
— Ты откуда, Иннокентий? Какими судьбами здесь?
— Да, видишь ли, как тебе объяснить... Вроде бы на курсы приехал и на показ начальству. Я теперь, паря, журналистом стал...
Николай остановил товарища, заказал кельнеру бутылку коньяку и закуску.
— Голова тяжелая и вонючая, как помойное ведро. Требуется промывка... А теперь продолжай... Каким-таким журналистом?
— В литературной редакции солидаристов. Готовим материал для газет, журналов и радио.
— Ох, Иннокентий, опять в пекло лезешь.
Официант, расставляя заказ, прислушивался к их разговору. Медленно протирал рюмки и фужеры, перекладывал с места на место приборы. Николай заметил:
— Должно быть наш брат, дипи. Видишь, как уши навострил.
— Тут, однако, не разберешься, где дипи, а где шпики.
Друзья подняли налитые рюмки.
— Ну, Кеша, за что?
Каргапольцев по-охотничьи прищурил глаза, пристально взглянул на товарища и шепотом произнес:
— За нашу родину. Согласен?
— Прав нет у нас с тобой за это. Мы отвернулись от нее, теперь надо заслужить, чтоб признала нас.
— Верно, Николай. За что же выпьем?
— За наше с тобой здоровье, — криво усмехнулся Николай.
Долго закусывали, молча цедили газированную воду. Несколько раз подходил официант, предлагая то сигареты, то пиво. Иннокентий отставил рюмку, вытер руки салфеткой.
— А теперь рассказывай ты. Как живешь, как служба?
Николай достал из кармана сигарету и стал медленно разминать ее. На недоуменный взгляд Иннокентия ответил:
— Опять закурил. Второй месяц уж. С тоски...