Синий мундир мертвого человека был застегнут на все пуговицы и засох настолько, что стал буквально каменным. Часть материи под застежкой на воротнике сгнила, и Нора разглядела хрупкие желтые косточки ребер и темную сгнившую и высохшую кожу. Какой-то старый драный половик, который при ближайшем рассмотрении оказался волосами всадника, насквозь пропитанными чем-то черным, намертво приклеился к седлу. Одна рука и ступня с противоположной стороны отсутствовали – видимо, отвалились. Остальное по-прежнему удерживали веревки – скорее всего, в том же положении, в каком этого несчастного оставили умирать его мучители.
– Мам, что там такое? – снова спросил Тоби, все еще сидя к Норе спиной.
– Иди сюда и посмотри.
– Я не хочу смотреть.
Он все же встал и ощупью пробрался к ней, но глаза его при этом оставались зажмуренными. И он время от времени прижимал к ним свой стиснутый кулачок, словно хотел заранее стереть даже саму возможность того, что он может увидеть, открыв глаза.
– Это просто верблюд, Тоб.
– Что значит «просто верблюд»?
– Ну, просто очень большая лошадь. В точности как ты и говорил.
– Я тебе не верю.
– Тогда открой глаза.
– Нет. Он ужасно пахнет!
– Это потому, что он был очень-очень старый.
Нора попыталась уговорить сынишку подойти ближе, но Тоби продолжал пятиться, пряча лицо в сгибе локтя. В конце концов она взяла его за руку, и сама потихоньку подвела к тому месту, где в зарослях шалфея лежала большая верблюжья голова, а потом опустила раскрытую ладошку сына на мягкую и густую курчавую шерсть.
– Значит, он настоящий? – спросил он.
– Конечно, настоящий.
Пальцы Тоби нащупали верблюжьи уши и мощные надбровные дуги.
– А что этот верблюд здесь делает?
– Не знаю. Правда, не знаю. Но он, мне кажется, издалека пришел и долго-долго был в пути.
Тоби согласился открыть глаза и посмотреть на верблюда только после того, как вернулся в дом, поднялся наверх и, чувствуя себя в полной безопасности в комнате Роба, высунул голову в окно. Нора, прикрыв рукой глаза от солнца, подняла голову и посмотрела на сына. Он стоял на цыпочках, но все равно снизу ей была видна только его головенка, а за спиной у него была та комната, где раньше обитал Роб, со всем ее невероятным беспорядком, разбросанными рубашками и древесной стружкой, и эта комната, словно некая прежняя жизнь Роба, сейчас следила за действиями Тоби и ждала, что он скажет, когда откроет щеколду и увидит все собственными глазами.
Высунувшись наружу, Тоби скорчил недовольную рожу и заявил:
– Он совсем не похож на тех, что в книжках рисуют.
– Ну, – пожала плечами Нора, – рисунки вообще редко похожи на настоящих животных.
– А что это у него на спине, мам?
– Седло.
На таком расстоянии ездок в седле казался Тоби, должно быть, всего лишь неким расплывчатым пятном. Тоби прислонился бритой головой с чуть отросшим ершиком волос к оконной раме, и Нора с легкостью представила себе, каким он станет лет через десять – наверное, будет примерно того же роста, что и Роб, а может, и немного повыше. Если, конечно, они останутся здесь. Если она уступит Крейсу и ее сыновьям разрешат вернуться. А ведь когда-нибудь Тоби наверняка захочет получить эту комнату в свое полное распоряжение, чтобы иметь возможность, выглядывая из окна, вспоминать, как его мать стояла над своей странной, совершенно невозможной «добычей», и это было самое невероятное событие в его жизни, тем более ценное, что его старшие братья все это пропустили, и он, Тоби, вскоре останется единственным живым хранителем памяти о том, что случилось в тот день.
Тоби показал в сторону дороги и крикнул матери:
– По-моему, к нам Док едет!
– Это хорошо. Поскорей приведи бабушку в приличный вид и покорми ее завтраком.
Когда Тоби исчез из окна, Нора снова повернулась к мертвому человеку.
Что же ей теперь с ним делать? Вся ее уверенность, возникшая за несколько последних минут, тут же куда-то улетучилась. И вместо нее осталась пустота. Она вдруг вспомнила, что тело Эммета сейчас валяется где-нибудь в забытом богом ущелье, а над ним только безоблачное небо, даже хищные птицы уже разлетелись и сидят поодаль, ожидая, когда какой-нибудь случайный прохожий расстегнет на нем куртку и поинтересуется содержимым его карманов и его жизни – кто он и откуда? – и, конечно же, найдет ответ. Но ответ этот будет известен только тому прохожему. Все равно что никому.
Нора вытащила нож и принялась срезать веревки с тела мертвого. Он выпадал из своих пут по кускам: первыми выскользнули голень и бедро. Брюки на нем казались белыми от слоя птичьего помета, обшлага штанин донельзя обтрепаны. Поработали, конечно, и многочисленные муссоны. Разрезая веревки, Нора заметила, что рука мертвого, еще при жизни сунутая в карман, выскользнула оттуда и мгновенно раскрошилась. Однако она успела увидеть, куда упали желтоватые фаланги пальцев, и знала, куда ей потом возвращаться, чтобы собрать его целиком.