— Нет, — сказала Манана.
— Еду. — Повесив трубку, я схватил папку. — Гарри, я в театр. Буду через час.
Манана листала рукопись, а я поглядывал на дверь, ожидая Тариэла.
— Даже сына убрали! Вы просто молодчина, Серго. Вы здорово научились работать.
— Это вы хорошо сказали — «научились работать». Именно научился. Я и раньше не ленился, работал много, но бессистемно. По-настоящему я научился работать благодаря вам, Манана, и, знаете, я стал любить работать.
— Вот и обменялись комплиментами.
— Правда, Манана. Я вам очень благодарен за все. Если бы не вы…
— Перестаньте. Сейчас же перестаньте! Иначе я заплачу.
На глаза Мананы действительно навернулись слезы.
— Все. Молчу. — Я взглянул на часы. — Тариэл улетел, забыв о пьесе.
— Не мог он улететь, даже не позвонив мне. Газету принесли?
Я вытащил из папки газету, она прочитала очерк и сокрушенно сказала:
— Зачем вы только связались с такими мерзавцами?!
— Кто-то же должен…
— Должен! Конечно, должен! Но для общества ваша пьеса стократ важнее, чем ваши деяния. Для подобных деяний в конце концов есть милиция.
— Знаете, Манана, всегда при желании найдется объективная причина, чтобы отступиться. Вспомните Германа. Как он горячился вначале. У него и режиссерские решения были. А потом? Казалось бы, в чем его можно обвинить? Его отстранили. С моей точки зрения, отстранился он сам. Смалодушничал. И вообще исчез.
— Ему стыдно было встречаться с вами.
— Слава богу, что он еще может стыдиться своих поступков. Но это ничего не меняет. Во всяком случае, для меня. Если бы он сегодня при моем плачевном положении сказал, что нашел театр и будет ставить мою пьесу, я бы отказал ему. Я перестал уважать его. Нельзя отступать ни в большом, ни в малом.
— Ах, Серго, трудно вам придется в жизни. Санадзе с приспешниками арестован?
— Арестован. — Я поднялся.
— Все равно, будьте осторожны, Серго. Санадзе не исчезают и после смерти. Они пытаются владеть миром даже с того света. И прошу вас, Серго, не отчаивайтесь. Тариэл не мог улететь. Вот увидите, он возьмет пьесу в Киев. Позвоните мне вечером.
Вернувшись в редакцию, я узнал через справочную номер домашнего телефона Тариэла. Хотя я и звонил однажды Нате, номер позабылся.
— Алло! — услышал я ее голос.
— Здравствуй, Ната. Это Серго Бакурадзе.
— Серго? — удивилась она.
От волнения у меня пересохло в горле. А что я скажу, если Тариэл дома?
— Звоню по поручению редакции. Мы хотели взять интервью у твоего супруга о планах театра.
— Очень жаль, но час назад он улетел в Киев.
— Действительно очень жаль. Извини за беспокойство.
Я повесил трубку, не испытывая ничего. Я разом лишился всех ощущений.
— Юноша, ты хотел сделать материал для отдела культуры? — поинтересовался Гарри.
— Пойдем-ка лучше выпьем кофе, — сказал я.
Был душный вечер. Гурам предложил подняться на Святую гору. Нина сразу согласилась в надежде развеять мое дурное настроение. Через час мы сидели на веранде ресторана «Мтацминда».
— Что ты теперь собираешься делать? — спросил Гурам.
Внизу, в котловане, словно громадная карта электрификации, раскинулся Тбилиси. Повыше, справа от нас, в черном воздухе повисла белая церковь Мамадавити. В церкви светилось одно окно.
Я смотрел на черную стену за балюстрадой и молчал.
— Что ты там увидел, Сережа? — спросила Нина.
— Черную стену, — ответил я.
— Не валяй дурака! Какая еще черная стена? Что ты хочешь этим сказать? — Гурам даже привстал.
Может быть, я и хотел что-то сказать, но не знал, что именно. В голове была путаница.
— Сережа, нельзя же так. — Нина положила свою руку на мою.
— Ладно. — Я улыбнулся ей. — Гурам, Эдвин не звонил?
— Звонил.
— Теперь ты знаешь, где он работает?
— Какое это имеет значение?
— Наверняка он тогда искал Шота, и Шота у него под носом ходил.
— Так что ты собираешься делать?
— Не знаю, еще не решил.
— Уехать бы тебе надо на время.
— Вы что, сговорились?
— Мы с Ниной об этом вообще не говорили.
— Давай веселиться, — подхватила Нина. — Сережа, налей мне вина.
Веселья у нас не получалось.
— А я недавно была в церкви, — сказала Нина.
— Ты? Это еще зачем?
— Ставила свечку. Просила бога, чтобы он помог нам с пьесой.
У меня все оборвалось внутри. Что она испытывала, какие душевные муки ее терзали, если тайком ходила в церковь и за помощью обращалась к мифическому богу?! Я молча поднес ее руку к губам.