Нина улыбалась.
Последние звуки застольной повисли в воздухе, и зазвенели бокалы.
Кто-то крикнул:
— За здоровье уважаемого Дато и его гостей!
Мужчины с шумом подхватили тост, и мы долго кланялись направо и налево.
— Что это означает? — спросил Эдвин.
— Они приветствуют нас, — ответил я.
— Они же нас не знают!
— Не знают. Но это неважно.
Щекастый мужчина подозвал Ванечку и что-то сказал ему. Ванечка включил магнитофон, и щекастый пустился в пляс.
Музыка подхватила всех мужчин, и они образовали круг. Щекастый танцевал с пожилым беззубым мужчиной, остальные били в ладоши в такт.
Мы подошли к танцующим. Нам не пришлось протискиваться. Мужчины вежливо расступились и расширили круг.
Я стоял чуть позади Нины, оберегая ее от нечаянного прикосновения. Она привлекала взгляды мужчин, а один, рядом со мной, все время косил на нее глаза. Я подался вперед. Пусть смотрит мне в затылок, решил я.
Щекастый вызвал Нину на танец. Она отказалась. Щекастый не унимался и все вызывал и вызывал Нину.
— Я не танцую, — сказала она.
Тогда щекастый крикнул мне:
— Хоть ты выходи.
Я не мог оставить Нину, и это понял Гурам.
— Я иду! — воскликнул он.
Гурам плясал, смешно тараща глаза и восклицая: «Вах, вах!»
Эдвин усердно хлопал в ладоши.
Гурам схватил его за руку и втянул в круг. Эдвин сначала растерялся, а потом затопал ногами, смешав твист, чарльстон, танго и рок-н-ролл в танцевальный коктейль. Раздались смешки.
— Что это ваш друг танцует? — спросил меня тот, что заглядывался на Нину.
— Что умеет, то и танцует, — ответил я. — Он же русский, из Москвы.
— Из Москвы? Тогда он молодец, клянусь честью!
Известие о том, что Эдвин из Москвы, пошло по кругу. Смешки прекратились, и удары в ладоши стали сильнее. Когда танец закончился, круг смешался и Эдвина подхватили под руки сразу несколько человек. Он чуть не стал яблоком раздора, потому что каждый тянул его к своему столу.
Эдвина увели вместе с Гурамом.
Мы вернулись к столу втроем. Дато спросил:
— Чем вас угостить?
— Я бы выпила чаю, — сказала Нина.
— У нас еще полно вина! — запротестовал я.
— Дама хочет чаю, — упрекнул меня Дато.
— Дато, он алкоголик, да? Он только о вине и думает, — казала Нина.
— Он не алкоголик. Нормальный мужчина, — засмеялся Даго. — Какой вам чай — крепкий или слабый?
— Крепкий, если можно, — попросила Нина.
— Для вас все можно. — Дато встал. — Сейчас заварю.
— Садись, Дато. Ванечка это сделает, — сказал я.
— В кои веки выпадает мне такая честь.
— По-моему, он хотел оставить нас вдвоем, — сказал я, когда Дато ушел.
— Кто красивая? — неожиданно спросила Нина.
— Красивая?
— Да! — Она пытливо смотрела на меня.
Я вспомнил фразу Дато. Значит, Нина знала отдельные грузинские слова.
— Между прочим, подслушивать нехорошо.
— А шептаться в обществе?
— Ты красивая.
— Как же, как же!
— Разве ты не красивая?
— Нет, конечно, — сказала Нина и покраснела. — Но я хотела бы… — Она еще больше покраснела и не закончила.
— Что хотела бы?
— Ничего. — Она смущенно улыбалась. — Чтобы ты так считал, — тихо произнесла Нина. — Ну, заблуждался на мой счет.
Я погладил ее руку.
Я был с ней, и она была со мной, и как будто так было всегда и будет вечно. Мне хотелось сказать ей об этом, но все слова, которые приходили на ум, казались стертыми, как древние монеты от долгого хождения.
Дато принес большую чашку чая.
В этом ресторане чай наверняка подавали в граненых стаканах, причем чуть подкрашенный, а не темно-коричневый, как в чашке.
— Ты всех посетителей поишь таким чаем? — спросил я.
— Нет, сам пью, — усмехнулся Дато. — Посетители вино предпочитают.
Все стало ясно. Он соблаговолил угостить Нину чаем из собственной чашки, очевидно, единственной в ресторане.
— Прекрасный чай! — наслаждалась Нина.
— Друг присылает из Сухуми. Я подарю вам пакет, — сказал Дато.
— Не беспокойтесь, Дато, — сказала Нина.
— Какое беспокойство?! Мне удовольствие будет. Честное слово!
В ресторан вошла группа мужчин.
Дато извинился и ушел к ним.
— Ты знаешь, его брат сидит. Безвинно, — сказал я.
— Безвинно? Но так не бывает. Всегда сажают за что-то.
— Безвинно, поверь мне. Это грустная история, и я как-нибудь расскажу ее тебе.
Она пожала плечами.
— Лучше не надо. Жизнь и так достаточно грустная история.
Я поразился перемене в Нине. Она сникла. Я смотрел на нее, пытаясь понять, что с ней произошло, но она объяснила все усталостью.