— Привет журналистам! — услышал я голос Шота. Он возник словно из-под земли.
В кафе было много народу. Мы с трудом нашли свободный стол. Я отказался от коньяка, и Шота заказал шампанское.
— Я пить не буду, — сказал я.
— Я буду. Есть повод, — сказал он и улыбнулся. — Пить не хотите, есть не хотите. Что вы за человек? На пустой желудок плохо работается.
Это он верно заметил. Но голод можно заглушить крепким кофе и сигаретой. Этого он не знал.
Официантка принесла шампанское, плитку шоколада «Гвардейский» и кофе. Шота произнес тост за мой фельетон и пожелал мне успехов. Меня передернуло.
— Это и есть повод?
— Первый. — Шота наполнил свой бокал. — Есть и второй. Предлагаю пять тысяч. Две накинули. Я их уговорил. Пусть порадуется парень, ему деньги нужны, сказал я им. Они согласились. По рукам?
— Нет. Я же назвал вам сумму.
— Вы меня ставите в неудобное положение. Я не могу прийти к людям и потребовать еще пять. Они ведь деньги не на улице нашли. Они их заработали.
— Заработали!
— Своей головой! Своими руками! Рискуя! А что вы хотите? Плата за риск везде высокая. Какое вам дело до всего этого? Вам повезло — и радуйтесь. Никто вам не предложил бы такой суммы. Считайте, что вы выиграли в лотерею. Ну, по рукам?
— Нет.
— Упрямец! Что, так и будете ходить к директору, главному инженеру, к рабочим? Знаете, сколько людей работает на фабрике?
— Знаю, как знаю, что обнаруженное на фабрике — мелочь.
— Правильно! — Шота улыбнулся. Не человек, а сплошная улыбка. — Мелочь! Потому я не дал бы вам и этих денег, была бы моя воля.
— Чью же волю вы выполняете?
— Сердечных людей, которые желают вам добра.
— Вы, следовательно, не желаете мне добра.
— Вы сами себе не желаете добра. Не понимаю вас. Я университетов не кончал, но элементарное понятие о жизни имею. Человек должен за что-то бороться. Вы за что боретесь? За Карло Торадзе?
Я опустил голову, чтобы не выдать своего смятения. Шота не случайно назвал Карло. Догадался или узнал?
— Говорите, говорите, — сказал я. — Слушаю вас.
— Он вам кто — друг, брат, сват? Может, Дато обещал больше, чем я предлагаю? Это еще можно было бы понять. Но у Дато нет денег. — Он налил себе шампанского. — Карло сидит крепко. Пустое пытаться его вытаскивать. Я с вами говорю сейчас откровенно. Будет время, его вытащат оттуда. Он парень умный. В нашей команде такие нужны.
— Как же его вытащат, если он крепко засел?
— За деньги, дорогой, за деньги. Эти проклятые бумажки все любят. Вот вы тоже любите. Хотите взять за дело втрое больше, чем оно стоит. Или прикидываетесь?
Шота в самом деле был откровенен, даже излишне. Он не боялся меня. Напротив, он ощущал себя сильным, всемогущим и хотел, чтобы боялся я.
Он разломил шоколад.
— Ешьте. Тем, кто становится нам на пути, шоколад не достается. — Он скрутил из фольги шарик и щелчком скинул со стола. — Их убирают. Шоколад достается тем, кто идет нам навстречу. — Он пожевал шоколад. — Хороший сорт. «Гвардейский». Для Ахвледиани подходящий. А?
— Крупные дела крутите, Шота, — произнес я, лишь бы что-то сказать.
— Не те времена. Сегодня шестьдесят восьмой год, а не пятьдесят восьмой и даже не шестьдесят пятый. Вы же видите, что творит Шавгулидзе.
Шавгулидзе был новым министром внутренних дел республики.
— Вижу, конечно. Вчера арестовали группу на лимонадном заводе.
— А сегодня на винном. В тюрьме уже места нет.
— Напрасно на это надеетесь. Место всегда найдется. В конце концов Шавгулидзе доберется и до вашей команды. Не думаете остановиться?
— Не такие ломали зубы. И он сломает. Надо же, чтобы человек так оправдал свою фамилию!
Если бы фамилию Шавгулидзе дословно перевести на русский, она звучала бы как «Черносердцев». Это с позиции Шота у Шавгулидзе было черное сердце. Студентом мне приходилось встречаться с ним в ЦК комсомола республики, где он работал секретарем. Сердце у него как раз было добрым.