Внезапно в голову пришла мысль, что факт моего знакомства с Шавгулидзе известен Шота и тем, кто стоит за ним. Иначе не стали бы они увещевать и уговаривать меня.
— Серго, дорогой, мы договоримся или нет?
— Десять.
Я рисковал. Согласись он, я не знал бы, что делать. Но Шота не должен был согласиться.
— Нет, мой дорогой, — сказал Шота.
— Через неделю вы будете рады отдать двадцать.
— К Шавгулидзе пойдете?
Выходило, что я был прав. Знали они о моем знакомстве с Шавгулидзе.
— Я должен посвящать вас в свои планы, Шота?
Я и не помышлял идти к Шавгулидзе. Да и с чем я мог к нему пойти?
— Клянусь детьми, вы можете вывести из себя даже памятник!
— Потише, Шота! Не люблю, когда повышают голос.
— Будем говорить тихо. Даю вам срок до завтрашнего утра. В одиннадцать жду в «Дарьяле». Или мы становимся друзьями, или расстаемся врагами. Подумайте, что лучше. — Он встал, положил на стол десятку и прижал ее бутылкой. — Пять тысяч не так уж мало, особенно для внештатного работника. Идемте, довезу вас куда вам надо.
— Мало, Шота, потому что внештатник получает меньше, чем штатный, — нашелся я.
Шота улыбнулся.
— И у него появляется девочка, которую надо одевать.
Я выплеснул шампанское из бокала ему в лицо. Если бы Шота двинулся с места, я размозжил бы ему голову тяжелой бутылкой.
Шота вытер лицо аккуратно сложенным носовым платком. Удивительное дело, он улыбался.
— Подраться мы еще успеем, — сказал он.
Я прошел по темному коридору к отделу информации, но, увидев освещенные изнутри матовые стекла двери, вернулся назад и взял у дежурного ключ от отдела пропаганды.
Я позвонил Ило.
— Акции повышаются. — Он не понял, и я объяснил: — Уже предлагают пять.
— О чем ты говоришь? — спросил Ило.
— О пяти тысячах советской валюты.
— Совсем с ума сошел! Тебе надо показаться врачу.
Я смешался. Неужели я ошибся, набирая номер?
— Это Ило?
— Ило, Ило! Кто же еще может говорить из моей квартиры?
— Какого черта ты прикидываешься дурачком?
— Я ничего не знаю. Что ты хочешь, что за разговоры ведешь со мной по телефону?
Наконец-то я понял. Ило боялся, что телефон прослушивается. Я рассмеялся.
— Не валяй дурака, Ило. Твой телефон не прослушивается.
— Ты что, совсем поглупел?!
Вот болван! Со страху голову потерял, подумал я. Попробуй такого убедить!
— Повторяю, твой телефон не прослушивается. На кой черт он сдался органам! Тебя заберут и без подслушивания, если дело до этого дойдет. Ахвледиани причастен к аресту Карло?
— Никто к аресту этого жулика не причастен!
— Почему это он жулик?!
— А как же, раз его арестовали!
Я нажал на рычаг аппарата и набрал номер Нины. Ее телефон не отвечал. Гурама тоже не было дома.
Заперев дверь, я подошел к отделу информации. Там по-прежнему горел свет. Внезапно возникло мальчишеское желание постучаться и убежать. Я усмехнулся, представив, какой переполох стук вызвал бы за дверью.
Я вернул ключ дежурному и отправился домой.
Дома меня ждала записка от Гурама. Он повез Эдвина в мастерскую Гурули, чтобы показать новую грузинскую чеканку. С древней грузинской чеканкой Эдвин, оказывается, ознакомился днем, побывав в музее. Нина была о ними. Но я не поехал к Гурули.
В доме было тихо. Липкая духота отбила у всех охоту говорить. Даже Валериан не произносил «Быть или не быть?», и молча играл в нарды с Бидзиной. Один Аполлон, не считаясь ни с чем, в поте лица трудился на благо семьи. Он возился с цветами. Женщины смотрели телевизор.
Я остался дома и работал над пьесой допоздна.
…Я открыл дверь. На ночь я держал ее распахнутой. Комната, которую я снимал, навсегда пропахла смрадом умерших вещей, потому что некогда она была приютом старых предметов, кладовой, где на протяжении ста лет, а может быть, и дольше, если считаться с возрастом дома, построенного еще прадедом Лизы Погосовой, все разъедалось ржавчиной времени и червями, тлело и рассыпалось в прах. Революция лишила Погосовых прав на этот несуразный двухэтажный дом с большим двором, но сохранила за ними огромную комнату и кладовую, которую Лиза Погосова переоборудовала в жилое помещение, чтобы иметь источник дохода.
Я лег в постель. Мозг продолжал работать, я не смог заснуть и вышел на балкон.
Тусклоглазое небо с серым лицом смотрело на изрезанный выцветшими тенями двор. Было время между ночью и утром. Самое дно суток.