— Не распоряжайся в чужом доме, — сказал ей муж.
— Серго, дорогой, идите сюда, — позвала Жужа.
Я сел между Жужей и девушкой по имени Ната. Эдвина Жужа усадила справа от себя.
Венера не сводила с меня глаз.
— Наполним бокалы, — сказал хозяин дома и произнес тост.
Я взглянул поверх головы гостей. На облупившихся стенах висели картины. Одна напоминала Пиросмани.
Кто-то спросил Эдвина, нравится ли ему Тбилиси.
— Словами не выразить, — ответил он и стал рассказывать о Тбилиси. Все вежливо слушали.
— Это Пиросмани? — спросил я Жужу.
Она проследила за моим взглядом.
— Говорят.
…На другом конце стола раздался смех.
— Мы тоже хотим смеяться! Что ты там рассказываешь, Бадур? — обратилась Ната к длинноносому мужчине.
Лицо Наты казалось знакомым. Но я даже не попытался попомнить, где мог ее видеть. Мне это было безразлично.
…За столом беседовали о чем-то знакомом. До слуха долетали обрывки фраз.
— Художник трагической темы…
— Художник безверия…
— Профессор, вы думаете…
— Исследует больной дух…
— Я бы сказал сильнее — деформированную нравственность…
— Анатомия одиночества…
— Психология отчужденности…
— Полная атрофия социально активных чувств и просто чувств…
— Беспощадный человек, художник-хирург…
— Вскрывает язвы общества, философски осмысливает драматизм человеческого существования…
Потом, судя по фразе «Нет никакой необходимости в репрессивных мерах», тема беседы изменилась. До моего сознания дошло, что говорили о министре внутренних дел Шавгулидзе. Наверно, в каждой тбилисской семье тогда любой разговор неизменно сворачивал к обсуждению деятельности Шавгулидзе. Была пора больших надежд и грядущих перемен.
— Меня беспокоит, что наша Грузия вскоре будет у всех на устах, — сказал Бадур. — Зарубежное радио уже злословит об арестах у нас, у кого сколько миллионов нашли, за что кого арестовали…
— Я тоже не хочу, чтобы Грузию упоминали всуе, — сказал профессор Кахиани. — Но нужно быть правдивым во всем, даже в том, что касается родины. Как справедливо заметил один мудрец, каждый гражданин обязан умереть за свою родину, но никто не должен лгать во имя родины. Русские говорят, новая метла метет по-новому. Очевидно, так. Но когда я думаю о Шавгулидзе, на ум приходят слова Гюго — не потребность новизны терзает творца, а потребность правды. Правды, Бадур!
Раздались аплодисменты.
— Чудесно! Чудесно! — восторгалась Венера.
— Браво, Виктор Акакиевич! — сказал муж Гулико.
Лишь Бадур поморщился, но не стал возражать.
Профессор Кахиани предложил тост за Грузию. Я взглянул на Гурама. Он был скучен и тих. Может быть, он вспомнил о Лие, с которой, я знал, он часто бывал в доме своего учителя.
— А перемены будут, — сказал муж Гулико, — и я обеими руками голосую за Шавгулидзе.
— Сплошное лицемерие, — сказал Бадур. — Он — за Шавгулидзе, он же защищает преступников, которых Шавгулидзе сажает.
— Не преступников, а закон.
— О-о! Перестань, ради бога! Я еще не видел адвоката, который защищал бы закон.
— Уймите его. Он мне слова не дает сказать. Никто не слышал о Георгии Санадзе?
У меня чуть не вырвалось: «Я слышал».
Все молчали.
— Крупный воротила. Но тихий. В отличие от большинства не любит выставлять напоказ свое богатство. Некогда я защищал его на одном процессе. И вот приходит ко мне за советом, как перевести свое имущество на имя жены или сыновей, да так, чтобы в случае экстремальной ситуации уберечь от конфискации все. Говорят, зверь предчувствует беду. У этого Санадзе чутье истинно звериное. Раз он забеспокоился, значит, действительно следует ожидать перемен.
— Ты лучше скажи, защитник богатых и обездоленных, что посоветовал этому первостатейному мерзавцу, — Бадур не хотел униматься.
— Посоветовал обратиться к адвокату по гражданским делам.
— Вы почему такой скучный? — Это сказала моя соседка по столу Ната, громко и неожиданно, привлекая общее внимание, и я сначала подумал, что сказала Гураму, но потом понял, что обращалась она ко мне.
— Ты разве не знаешь?! — подхватила Венера. — Его уволили с работы!
— Это правда, Серго? — с сочувствием спросила Гулико.
— Слух о моей смерти несколько преувеличен, — усмехнулся я.
— Кто-нибудь объяснит, в чем дело? — сказал профессор Кахиани.
— Я объясню, — сказал Гурам. — Серго написал о просмотре в Доме моделей фельетон…
— Фельетон! — фыркнула Венера. — Беспардонный пасквиль. Извините, Виктор Акакиевич, но его нельзя впускать в приличный дом!