ГЛАВА 16
Манана ждала меня в фойе театра.
— Где вы пропадали столько времени? Идемте быстрее. Быстрее. — Опасливо поглядывая в конец фойе, где располагались кабинеты директора и главного режиссера, она втащила меня в свое купе и плотно прикрыла дверь. — Тариэл отстранил от пьесы Германа.
— Герман ходил к Тариэлу?
— Никаких вопросов. Времени совершенно нет. Позавчера, как только Тариэл возвратился…
— Разве он куда-то уезжал?
— Вы будете слушать? Первое, что он спросил, это — как продвигается работа над пьесой. Я воспользовалась ситуацией и прямо заявила, что пьеса почти готова и Герман хочет взяться за ее постановку. Тут он взбрыкнул: «Хотите, чтобы Герман загубил пьесу?» Правда, быстро успокоился и потребовал рукопись, а сегодня сам зашел ко мне и велел вызвать вас. Ничего не загадываю, но, кажется, он решился. Умоляю вас быть разумным. Ни слова о Германе, будто вы ничего не знаете, и не перечьте ему. Иначе все испортите.
— Он не в духе?
— Наоборот. Поездка в Москву пошла ему на пользу. Пора идти. Он давно ждет. Что вы так ошалело смотрите на меня?
Не может быть такого совпадения, не должно быть, сказал я себе.
— Да нет, ничего, — ответил я, выходя из кабинета. — Зачем он ездил в Москву?
— Он не все рассказывает мне.
«Так я и поверила, что в Москве живет грузин, который пишет пьесы», — услышал я голос Наты.
— А кто у него жена, актриса? — шепотом спросил я.
Манана удивленно взглянула на меня. Она, конечно, не предполагала, что за моим вопросом скрывается больше, чем простое любопытство. Манана слишком хорошо ко мне относилась.
— Актриса.
Я был готов к этому, и все же у меня перехватило дыхание. Я остановился.
— Что с вами? — спросила Манана.
— Волнуюсь.
Я не представлял, как буду смотреть в глаза Тариэлу.
— Да не бойтесь вы его! — шепнула Манана. — Идемте, идемте.
И вдруг все вспомнилось — разглагольствования Тариэла, его обещания, мои унизительные звонки ему, бесконечная переделка пьесы, ожидание… Я был уверен, что он до сих пор ничего не решил, и переступил порог кабинета Тариэла со злорадным чувством.
Я закурил вторую сигарету.
— Почему ты ни о чем не спрашиваешь?
— И так все ясно. — Гурам отобрал у меня сигарету и погасил.
— Ясно, что все плохо?
— Почему все?
— В частности, что я написал плохую пьесу.
— Неправда, Серго. Ты это прекрасно знаешь.
— Мы с тобой оба ошибаемся. Была бы пьеса хорошей, Тариэл не морочил бы мне голову столько времени. И не заставил бы переделывать дальше.
— А мне кажется, что причина его нерешительности в другом. Он боится.
— Я, конечно, могу утешить себя этим, но что изменится?
— Ничего. Пора бросать драматургию и устраиваться на работу.
— Все зависит от твоей душевной потребности.
— Ты-то знаешь мою душевную потребность. Но сколько можно?
— Много и долго. Литературу, как и науку, медицину, делают одержимые, а не сытые и довольные. Ты был в милиции?
— Нет, не был.
— Когда ты собираешься идти в милицию? У тебя уже много материала.
— Завтра.
— Нет, Серго. Сегодня. Сейчас же. И отвезу тебя в МВД я.
Подполковник Иванидзе лениво листал документы в папке, и я не мог отделаться от раздражающего ощущения, что он не слушает меня. Или он все знает, или ему безразлично, подумал я.
Он отогнул рукав и взглянул на часы. Я был удивлен. Массивные швейцарские часы с хромированным браслетом стоили вдвое больше, чем получал за месяц подполковник милиции. Интересно, что он делает с часами, прячет под рукав или снимает, когда его вызывает министр? Я замолк.