Проснувшись, я увидел, что лежу в спальне Гурама. На тумбе рядом с кроватью стоял поднос со стаканом молока, пузырьками, ампулами, коробкой со шприцем. Я ощупал руки и на правой обнаружил следы уколов — маленькие подкожные затвердения.
Я соображал плохо и не мог понять, почему оказался здесь. Поднявшись, я вышел в коридор. Пахло вареной курицей. Мне захотелось есть. Я направился на кухню.
За столом сидела Нина и читала книгу. Она подняла глаза.
Прислонившись к косяку, я молчал.
Она подошла ко мне и провела рукой по моему лицу.
— Как ты зарос!
Господи, какой дурак, какой дурак, подумал я и, притянув Нину к себе, уткнулся в ее волосы.
Нина усадила меня за стол и поставила передо мной тарелку с бульоном.
— Давно я здесь?
— Два дня.
— А ты?
— Тоже.
— Меня Гурам привез?
Нина кивнула.
Я ушел в ванную, сначала принял горячий душ, затем прохладный и стоял под ним до тех пор, пока не появилось желание побриться.
Я брился опасной бритвой — у Гурама были свои причуды — и сразу порезался, но не обратил на это внимания. Добриваясь, и снова порезался и выругался. Действие седуксена начинало проходить.
Нина лежала рядом со мной, и я целовал ее, но был бессилен. Я в изнеможении откинулся на подушку. Нина коснулась губами ранки на моем подбородке. Я обнял ее и вдруг вспомнил Нату. Меня передернуло.
— Тебе плохо?
Мне захотелось освободиться от воспоминаний и рассказать все, но в следующую секунду я вспомнил нашу ссору, и ревность уничтожила раскаяние. Я представил, что она точно так же лежала с другим, точно так же ласкала и целовала его. Я сжал зубы и закрыл глаза, чтобы не выдать своих чувств.
— Тебе плохо, Сережа?
— Пройдет.
Гурам вернулся из клиники поздно вечером.
— Ну что, острый хандроз прошел? — спросил он.
— Разве есть такая болезнь?
Он рассмеялся.
— Только у тебя. От слова «хандра». Дети мои, я голоден.
Мы поужинали. Пока Нина мыла посуду, Гурам и я выкурили в гостиной по сигарете. Пришла Нина и села рядом со мной на диван.
— Что будем делать? — спросила она.
— Играть в карты, — сказал Гурам.
Мы играли в «дурака», и было удивительно весело. Нина все время подглядывала в мои карты, подыгрывала Гураму, и я, конечно, оставался в дураках. В одиннадцать Гурам сказал, что пора ложиться спать. Мы встали. Он неуклюже чмокнул Нину.
— Спасибо. Давно я так приятно не проводил вечера.
Нина смутилась.
— А рестораны? — отшутилась она.
— Рестораны? Это когда дома нет. А я, Нина, дом люблю. Ну ладно. Спать!
— Ты сможешь проводить меня? — спросила Нина.
— Конечно, — ответил я.
Провожать Нину не пришлось, потому что Гурам восстал, вытолкал нас в спальню, а сам остался в гостиной. Я зашел к нему минут через десять. Он лежал на диване и курил, поставив пепельницу на грудь.
— Что ты бродишь, как тень отца Гамлета? Почему ты оставил Нину?
— Она в ванной.
— Разве тебе не приятно ее ждать?
— Спокойной ночи.
— Спокойной. — Гурам погасил сигарету и щелкнул выключателем лампы. В комнате стало темно. Он что-то пробормотал.
— Что? — переспросил я.
— А то, что ты глуп.
— Наверно. Но почему?
— Он еще спрашивает! Ты полагаешь, любовь — это одни эмоции, она не требует ума?
— Но любовь и есть эмоция, чувство.
Я ждал возражения Гурама. Он не отвечал.
— Ты заснул?
— Нет. Я не хочу вмешиваться в твою жизнь, но… Выбрось дурь из головы.
Омытые дождем кроны платанов на проспекте Руставели сверкали свежестью.
Вода на тротуаре не успела испариться, и в каждой лужице был свой кусок солнца.
Нина держала меня под руку, и ее плечо прижималось к моему.
Мимо нас прошли две некрасивые девушки.
— О любовь, любовь! — сокрушенно произнесла одна из них по-грузински. — Ты только посмотри на них!
— Любовь, любовь… Что она еще сказала? — спросила Нина.
— Что ты прижимаешься ко мне.
Нина отстранилась. Я взял ее руку под свою.
— Она просто позавидовала мне. Правда? — сказала Нина.
— Еще бы не позавидовать. Прижиматься к человеку, у которого все в будущем, зато нет ничего в настоящем.
— Не ты внушал мне, что будущее произрастает на настоящем?