Мы поравнялись с «Водами Лагидзе».
— Пойдем поедим хачапури.
Мы ели хачапури и запивали мятной водой. Нина была задумчива.
— О чем ты думаешь?
— О том, что ты все мог бы иметь сегодня. Захотел бы только.
Мне это не понравилось. Нина торопливо сказала:
— Сами по себе деньги, вещи для меня не имеют ценности. Ценности стоят за ними.
— Что же за ними стоит?
— Уверенность, спокойствие, настроение, наконец, благополучие.
— Я не бессребреник, Нина. Наверно, я мог бы иметь если не все, то многое. Собственно, я хочу иметь все. Но нельзя перебегать с одного пути на другой, потому что он короче к благополучию.
— А если избранный путь ведет здесь в никуда?
Я уставился на нее. Она спохватилась.
— Я просто спрашиваю.
— Никакое стремление к благополучию не заставит меня заниматься тем, что мне не нравится. Я не собираюсь приобретать благополучие за счет предательства.
— Предательства? О чем ты говоришь?!
— Почему ты удивляешься? Предают не только другого. Предают и самого себя.
— Удивляюсь потому, что ты вдруг перестал понимать меня. Я хочу только одного — твоего спокойствия. Хочу, чтобы ты писал. На твоем театре свет клином не сошелся…
С улицы стучал в стекло Эдвин. Он помахал нам рукой.
— Разве он не уехал в Армению? — спросил я.
— Отложил поездку, — ответила Нина.
— Из-за тебя?
— Он весь в каких-то делах.
Эдвин вошел в зал, прихватил свободный стул и уселся за наш стол.
— Привет вам! — сказал он.
Я предложил ему хачапури. Он отказался и стал молча глазеть на Нину. Я поднялся и принес ему хачапури, надеясь, что это отвлечет его от Нины.
— Спасибо, — Эдвин принялся за еду. — Очень вкусно!
Я терпеливо ждал, пока он покончит с хачапури. Нина с тревогой поглядывала на меня.
— Мне пора в поликлинику, — сказала она.
Мы встали, и Эдвин вызвался отвезти нас. Машину он снова одолжил у знакомого.
Пропустив вперед Нину, он шепнул:
— Надо поговорить. Без дураков.
Мы отвезли Нину и возвратились в центр.
— Слушаю, — сказал я.
— Я буду говорить жестокие вещи. Так что не сердитесь, — предупредил Эдвин.
— Постараюсь. Только Нины мы касаться не будем.
— Не получится.
— Нины мы касаться не будем!
— Тогда не стоит начинать разговора.
— А в чем, собственно, дело?
— Шота.
— Шота и Нина? — Я вспомнил домашние туфли. Голову стянуло обручем. — Этого не может быть!
— Нет, не Шота. Его друг. Вам неприятен этот разговор. Я предупреждал.
— Раз начали, продолжайте.
— Друг Шота год назад был арестован. Из-за Нины. Он избил какого-то мужика, взглянувшего на нее не так, как у вас здесь положено.
— Дальше!
— Друг Шота был другом Нины.
— Дальше!
— Шота говорит, что жизни у вас все равно не будет. Его друг выходит из тюрьмы через год. Шота предлагает вам уехать с Ниной. За ваши записи и фотоснимки он дает восемь тысяч.
— Почему этот подонок обратился именно к вам?
— Понравился я ему чем-то, вызвал доверие. Познакомились в одной компании и разговорились. Сукин сын, он хорошо осведомлен о вас, о нас с вами, вообще о многом. Знает даже, из-за чего я приехал сюда. Предположительно, разумеется.
— Из-за чего?
— Из-за Нины. Спокойно, Серго. У нас с Ниной ничего не было. Ничего! Только что-то затеплилось, появились вы…
Эдвин продолжал говорить, но я не слушал его. Я был в бешенстве. Мысли метались от Нины к Шота.
Эдвин дотронулся до моего плеча.
— Что с вами, старина?
— Ничего, — сказал я. — Ничего особенного.
— Нельзя так терзаться из-за прошлого. Какое имеет значение, что было в прошлом, до вас? Отсчет начинается с того дня, как вы встретили женщину. Вы ведь тоже не святой.
Разумом я прекрасно понимал это, но совладать с чувствами не мог и сожалел, что Эдвин заметил мои терзания.
— Вы действительно располагаете ценными сведениями? — спросил он.
— Раз предлагают восемь тысяч…
Эдвин задумался.
— Производство левых товаров? — спросил он.
— Афера с фондовыми товарами, точнее, с тканями.
— Швейные фабрики отказываются от дефицитных фондовых тканей в пользу сторонних организаций, а торгово-закупочные базы направляют их в магазины?
— Вы тоже хорошо осведомлены.
— У меня есть друг в Министерстве внутренних дел СССР. Иногда кое-что рассказывает. Занимается хозяйственными преступлениями.
— И этим?
— Не знаю. Может быть, и этим. Кстати, вам кличка Князь ни о чем не говорит?