— Постой. Раз мы помирились, скажи, зачем вызывал тебя Ахвледиани перед смертью?
— Он сказал, что Вашакидзе сбежал и оставил его одного, козлом отпущения.
— Вашакидзе сбежал! Ты в своем уме? Ты знаешь, какие у него связи? Ты вообще знаешь, кто такой Вашакидзе?! Не мог Ахвледиани подобную чушь сболтнуть!
Преодолев отвращение, я сказал:
— Даю тебе слово.
Шота задумался.
Я осторожно спросил:
— Он оставил предсмертную записку?
— Нет.
Впрочем, зачем? Его предсмертная записка была у нас на магнитофонной ленте. А откуда Шота узнал, что Ахвледиани звонил мне? От секретарши, конечно.
— Ладно, я пошел, Шота.
— Выходит, страх свел старика с ума. Страх не каждый выносит.
Манана и Тариэл о чем-то спорили. Увидев меня, оба смолкли.
Я протянул Тариэлу экземпляр рукописи. Он равнодушно положил ее на стол.
— Когда собираетесь показать пьесу в министерстве? — спросил я его.
— Сегодня, — ответил он. — Звоните Манане.
— Да, звоните мне, — сказала Манана.
Вернувшись в редакцию, я тут же перезвонил Манане, надеясь, что она одна в кабинете и сможет объяснить холодность Тариэла.
— Что случилось? — спросил я.
— Ничего, ровным счетом ничего, — уверила меня она.
Самолет приземлился. К нему подогнали трап. Пассажиры гуськом направились к выходу. Щурясь от солнца, мы высматривали среди них Гурама. Маргарита Абесаломовна нервничала.
— Где же он? Обычно первым выскакивал из самолета. Почему его не видно?
Гурам вышел из самолета последним. Он шагал, глядя себе под ноги. Лишь приблизившись к нам, он поднял глаза, странно улыбнулся и вяло махнул рукой. Мы бросились к нему.
В гостиной у Маргариты Абесаломовны был накрыт стол.
— Я же предупреждал! — сказал Гурам матери.
— Голубчик, никто не приглашен. Я на всякий случай накрыла стол, — смутилась Маргарита Абесаломовна. — Сядем, выпьем за твое воскрешение.
— Помянем профессора Кахиани, — сказал Гурам.
Нина спала, положив голову на мое плечо.
Часы показывали восемь вечера.
Одеваясь, я почувствовал, что Нина смотрит на меня.
— Ты уходишь?
— Да, дела, — ответил я, отвернувшись. Мне казалось, что на моем лице написаны все мои мысли.
Нина встала.
— Сережа, ты ничего не скрываешь?
— Конечно, нет, — поспешно ответил я.
— Почему же ты не говоришь, куда идешь?
— В редакцию.
Она не поверила.
— Честное слово, в редакцию.
— Господи, как ты меня всегда пугаешь!
Я поцеловал ее.
— Будь здорова.
— Ты вернешься?
— Позвоню.
Я знал, что сегодня не вернусь. Я не смог бы смотреть ей в глаза, не выдав себя. А завтра? Я быстро открыл дверь. Только не думать, об этом не думать, приказал я себе.
Он ввалился в отдел с улыбкой.
— Свидетелей нигде не спрятал?
— Они в ящиках стола.
Он похлопал меня по плечу.
— Люблю, когда ты в хорошем настроении. Закончим дело?
— Конечно. Статья на столе.
Он вытащил из кармана полосатого пиджака плотный газетный сверток и протянул мне.
— Давай статью.
Я отстранился.
— Номера сам списывал или Санадзе помогал?
— Шутник! Давай статью и бери деньги.
— А, да! Кто сейчас списывает номера?! Деньги обрабатывают специальным составом в милиции. Не правда ли, паршивый ублюдок?
Дверь распахнулась. Я увидел подполковника Иванидзе и двух оперативников. Одного из них, сутулого, я сразу узнал. Он присутствовал на нашем свидании с Карло в тюрьме.
Больше всего меня интересовало, как поведет себя Иванидзе.
Он взял со стола статью и полистал ее.
— И не стыдно тебе, Серго Бакурадзе? — сказал Иванидзе.
— Прошу разговаривать со мной на «вы».
— Взять его! — приказал он оперативникам.
Я знал, что произойдет дальше, но все же взволновался.
— Отставить!
Начальник следственного управления Министерства внутренних дел республики полковник Гонгладзе вошел в комнату в сопровождении Левана и Гарри. За ними цепочкой шли люди полковника. Казалось, им не будет конца.
Утром мы не сговариваясь встретились у лифта задолго до начала рабочего дня. Леван сказал:
— И вам не спится?
Я кивнул. Гарри не ответил. Собственно, Леван и не ждал ответа.
В отделе Гарри сказал:
— Все думаю, неужели нельзя было обойтись без вчерашнего?
— В доме повешенного не говорят о веревке, — возмутился Леван. — Думайте лучше о том, что Карло Торадзе освободят.