Кто бы мог подумать, что всего за неделю моя жизнь так сильно изменится? Неделю назад у меня не было друзей, а сейчас их аж трое. Еще у меня есть Лабиринт — по крайней мере, я могу тут проводить время, прежде чем все поймут, что мне здесь не место.
Мое сердце грохочет в груди, когда я листаю страницы блокнота и натыкаюсь на последнюю, исписанную моим витиеватым почерком. Мне страшно смотреть на написанные там слова. Они кажутся детскими, неадекватными и недостойными кипучего энергией человека, которому были посвящены.
Захлопнув блокнот, я смотрю прямо перед собой.
Вскоре в аудиторию входит Томас, одной рукой держа стопку листов бумаги, а другой проводя по волосам. Мое тело напрягается, а по коже бегут мурашки.
Скупым и точным движением он снимает с себя куртку и вешает ее на спинку стула. Поправив манжеты рубашки, расстегивает пуговицы и закатывает рукава до локтей. Я наблюдаю за его руками, когда Томас перебирает листы бумаги, и вспоминаю, как он поддерживал хрупкую шейку Ники, когда укачивал его.
Томас Абрамс — это чистая магия. Ему подчиняются слова, он умеет успокаивать младенцев, он голубоглазый мудак, но по большей части он такой же, как и я: человек с разбитым сердцем.
— Мисс Робинсон, — его голос плетью разрывает воздух, и я морщусь. Он смотрит на меня — злобно таращится, на самом деле, — и внутри у меня трепещут перепуганные бабочки. — Вы принесли свою работу?
— Р-работу?
— Да. У вас что-то есть?
— М-м-м, я не… Я не помню, чтобы в прошлый раз вы давали нам домашнее задание.
Бросив стопку на стол, Томас складывает руки на груди.
— Это класс поэзии, мисс Робинсон. Он предполагает, чтобы вы писали. Взяли ручку и поднесли ее к листу бумаги. Звучит понятно?
Тяжело сглотнув, я рассеянно листаю страницы блокнота. О да, он супер-мудак. Но почему его злость так сильно меня заводит? Я конченая мазохистка.
— Прочитайте нам стихотворение, которое написали.
Блин. Блин!
Бабочки замирают и, падая вниз, мрут одна за одной. Тишина стоит абсолютная: мне слышно шуршание одежды, когда кто-нибудь ерзает на стуле. Внимание каждого устремлено на меня, а я терпеть это не могу. Терпеть не могу колющие взгляды.
— Вы считаете себя особенной, мисс Робинсон? Решили, будто я должен проигнорировать тот факт, что на прошлой неделе вы не сделали домашнее задание? Или же считаете своих сокурсников идиотами, раз они подчиняются правилам? Что из этого правда?
Сжав зубы от натиска эмоций, пугающе похожих на готовность сдаться, я сдавленным голосом отвечаю:
— Я принесла свою работу.
Он выглядит удивленным, что приятно.
— Давайте послушаем.
Облокотившись на стол, Томас скрещивает ноги в лодыжках.
Ладно, я уже не настолько возбуждена, особенно когда весь класс смотрит на меня с жалостью. Для них это естественно — читать вслух свои «работы», — а у меня трясутся ноги.
Покашляв, я начинаю.
В день нашей встречи ты любовался луной,
А я — тобой.
Высокий и непохожий на других, темный и одинокий,
Ты словно был моим отражением.
Расколот надвое и опустошен.
Словно высохший источник.
Я могла бы стать твоей,
Если бы ты лишь взглянул на меня.
Мой голос хриплый, а слова гулко отдаются в ушах. Я боюсь поднять голову и увидеть реакцию Томаса. Не переставая теребить уголок страницы, я ерзаю на стуле. Хотя я на него не смотрю, но все равно очень четко улавливаю момент, когда он готов заговорить.
— Что ж, пятерка за усилия и мужество прочитать вслух. Нет, пожалуй… — почесывая подбородок большим пальцем, говорит он, — пятерка с плюсом за мужество. Должно быть, вам пришлось как следует его собрать, чтобы продемонстрировать этот рубленый ритм и неотшлифованные слова. Скажите, мисс Робинсон, сколько раз вы вычитывали свою работу?
Открыв рот, я чуть было не брякаю: «А разве я должна была вычитывать?» Но, сдержавшись, вру:
— Один…
— Один, — резко повторяет он.
— М-м-м… два, — я поднимаю два пальца, но они так сильно дрожат, что тут же опускаю их.
Кажется, Томас на это не купился.
— Заметно. Рваная структура. Неровный ритм. И просто чудовищный выбор слов.
От стыда меня бросает в жар. Его слова попадают в меня горящими дротиками. Я выплеснула все свои чертовы эмоции в это глупое стихотворение, и ему больше нечего мне сказать? Томас, кстати, все тот же человек, что и был вчера? И по-прежнему способен на уязвимость? Или его вчерашнего я придумала?
— Разве стихотворение не предполагает воплощение сиюминутных эмоций? — сжав зубы, спрашиваю я.
— Если я должен рассказывать, каким должно быть стихотворение, то вы ошиблись классом.
На этом Томас отворачивается и больше не обращает на меня внимания. Я остаюсь один на один со своим закипающим гневом. Почувствовав, как Эмма сжимает мою руку, я хочу оттолкнуть ее и съежиться. Я рада побыть и одиночкой. Мне не нужна жалость.
Томас вызывает других студентов и тоже просит их прочитать свои стихи. Он нетерпелив, комментирует грубо и резко, но все же не настолько грубо и снисходительно, каким он был со мной. К моменту окончания занятий я думаю, что он получает удовольствие от этих дебатов по поводу его ненаглядного «выбора слов», хотя вряд ли в этом признается. Самовлюбленный мудак.
Единственный человек, кому он дал короткий положительный отзыв, — это Эмма. Томас сказал, что у ее стихотворения есть потенциал. Потенциал! Я так сильно ей завидую, что даже смешно.
Я тяжело дышу, но теперь это не имеет ничего общего с возбуждением.
После произошедшего на уроке у Томаса я весь день хожу недовольной, причем настолько, что после окончания своих занятий возвращаюсь в северную часть кампуса и в Лабиринт. Здание кажется бурлящим жизнью, как никогда. Интересно, эти люди когда-нибудь уходят домой? На часах почти пять вечера, а сверху доносятся звуки шагов — театральные актеры. Чертовы хиппи.
Я поднимаюсь на второй этаж, который точно такой же, как и первый, — длинный коридор и двери по обеим сторонам. Аудиторий здесь немного, в основном кабинеты преподавателей. Я останавливаюсь у последнего. Он расположен прямо над нашей аудиторией внизу, и на табличке написано «Томас Абрамс, приглашенный поэт». Я кривлюсь. Скорее похоже на приглашенного сукиного сына. Дверь приоткрыта, и я толкаю ее.
Томас сидит на стуле с высокой спинкой, с ручкой в руке и склонившись над каким-то бумагами. Когда открывается дверь, он поднимает голову.
— Мисс Робинсон. У нас с вами назначена встреча?
Войдя, я закрываю за собой дверь.
— Нет.
— Тогда вам стоит записаться и вернуться позже, — говорит он и возвращается к лежащим перед ним документам.
Если он сейчас не поднимет голову, я в него чем-нибудь швырну. И судя по всему, это будет небольшая лампа, стоящая на отполированном деревянном табурете рядом с дверью.
— Что это было? — выдыхая после продолжительной задержки дыхания, спрашиваю я. — Вы унизили меня перед всеми студентами.
Довольно долгое время все, что я слышу, — это царапающий звук его ручки, — а все, что вижу, — это его темноволосую склоненную голову. Моя рука тянется к лампе. И почти прикасается к ней. Сейчас я сделаю это. Я в достаточной степени бесстрашная и сумасшедшая.
Наконец он заканчивается писать. Отложив ручку, смотрит на меня.
— И когда именно я это сделал?
У меня вырывается недоверчивый смешок.
— Блин, вы сейчас серьезно? Вы унизили меня, разнесли мое стихотворение в пух и прах, как какое-то… какое-то… — черт, я даже слов подобрать не могу.
Сцепив пальцы лежащих на столе рук, Томас с непроницаемым видом наблюдает за моими безуспешными попытками.